Переодевался один, за ширмой, и вышел к Стахееву и остальным уже при полном параде - в лосинах и сапогах, в коротком спереди, зато с длиннющими, ниже колен, фалдами мундире, звякая алюминиевыми звездами-орденами, колыхая золотыми эполетами. Не хватало лишь смелости застегнуть на верхние крючочки жесткий, как железо, режущий шею воротник, да широченную, с красным высоким пером шляпу Юрий Андреевич держал пока что в руках.
Как ни трудно ему было о чем-либо думать сейчас, он заметил, как изменились лица тех, кто присутствовал в комнатке. Пятнадцать минут назад они провожали за ширму себе подобного, нет, ниже - простого наемного работника, почти такого же, как гримерша или уборщица, а теперь видели перед собой... Хоть, в общем-то, видели они клоуна, но все-таки в глазах появилось подсознательное, инстинктивное, наверное, уважение, даже нечто вроде подобострастия... Впрочем, лицо стахеевского зятя очень быстро стало озабоченным, и он, повернувшись к тестю, тихо, на выдохе произнес:
- Побриться нужно ему...
Стахеев, нахмурившись, сделал шаг к Юрию Андреевичу, снизу вгляделся в его подбородок. Кивнул, выскочил, как мальчишка, за дверь.
- Да, побриться, подкраситься, - подал голос лысоватый, но еще молодой толстячок, главный владелец казино, - а так, в остальном - все ништяк!
- Ништяк-то ништяк, - отозвался другой совладелец, худой, бородатый, напоминающий геолога шестидесятых годов, - но поторапливаться бы надо. Времечко поджимает. Скоро начнут съезжаться.
Зять Стахеева почти испуганно дернул вверх левую руку с большой шайбой часов на запястье.
Юрий Андреевич, раскинув в стороны фалды, сел в кресло.
В шесть вечера побритый (Дмитрий Павлович купил где-то поблизости электробритву "Браун"), загримированный и проинструктированный Губин стоял на верхней ступени перед входом в игровой дом "Ватерлоо" и держал перед собой бархатную подушечку с массивными позолоченными ножницами. За его спиной была протянута красная ленточка, которую в завершение церемонии должен перерезать самый высокопоставленный гость - первый заместитель мэра. А пока что одна за другой лились или натужно выдавливались речи участников торжества.
Юрий Андреевич не слушал. Уставив мужественный взгляд поверх голов собравшихся на площади, расправив плечи и выпятив грудь, он замер в таком положении. Что-то подсказывало ему - не нужно ничего ни видеть, ни слышать, а нужно просто стоять истуканом, с бархатной подушечкой на ладонях. Даже ждать, когда все это кончится, тоже не надо. Когда ждешь, время тянется слишком медленно и болезненно... Просто стоять. И не думать... Так же точно он стоял когда-то давным-давно возле бюста Ленина в фойе родной школы во время государственных праздников; так же с мужественным лицом смотрел в пространство и ни о чем не думал. Только вместо мундира на нем была тогда пионерская форма....
Справа и слева переминались с ноги на ногу руководители города, известные и популярные люди, а внизу, под ступенями "Ватерлоо", на площади, собралась публика. И наверняка все они разглядывали сейчас именно его, его смешную шляпу, мундир и красивые издали звезды-награды. Может, кто-то уже узнал его и сейчас, посмеиваясь, сообщает соседу: "Да это же Губин! Который в институте работает. Ну, древнерусскую литературу ведет... Во дает-то, а!.." Нет, не думать, просто смотреть в пространство. Не думать.
Наконец чьи-то руки осторожно сняли с подушечки ножницы, и она сразу стала пугающе легкой; Юрий Андреевич очнулся, крепко сжал пальцами бархатные края. Повернулся лицом к двери. Первый заместитель мэра, статный человек обкомовского склада, отрезал полоску от красной ленточки, а зять Стахеева и бородатенький совладелец придерживали ее, чтоб не упала.
Дверь открылась, и тут же из-за здания казино вырвались, жужжа и шипя, горящие полосы, стали лопаться в светлом еще, совсем не вечернем небе бледными разноцветными искрами.
Толпа заликовала, отвыкнув за последнюю пару лет от праздников с фейерверками... И, точно бы прикрываясь этим фейерверком, отвлекая общее внимание, городская элита со ступеней втекла в "Ватерлоо".
Ресторан был готов для банкета. Но занятыми оказались лишь с четверть мест - остальные приглашенные не пришли. Расселись за центральным длинным столом тесной и дружной компанией.
Как ему и велели, Юрий Андреевич держался рядом с первым заместителем мэра, открывал для него и его окружения шампанское... Первую бутылку открыл кое-как, обломив проволочное колечко на держащей пробку сеточке, вспотел, мысленно успел проклясть все на свете, но вторая, третья бутылки откупорились хорошо, и Губин теперь готов был заниматься этим сколько угодно, с удовольствием чувствуя, как скопившийся под толстым стеклом газ, точно живой, выдавливает из горлышка пробку...
Правда, шампанское почти не понадобилось. Первый заместитель мэра, лишь пригубив бокал, переключился на водку, а за ним, конечно, последовали все остальные. Быстро захмелели, расслабились. Начались душевные разговоры и шутки, какие обычны между давно знакомыми, симпатичными друг другу людьми.
И вот уже первый заместитель мэра потянул к стахеевскому зятю свое гладкое, румяное лицо, негромко, но внятно спросил:
- А где вы, Денисик, этого молодца-то нарыли? Актер, что ль, какой?
Зять взглянул на Юрия Андреевича, подмигнул ему, улыбнулся как смог приветливей первому заместителю мэра:
- Обижаете, Геннадий Степанович. Специально из Франции выписан. Из Версаля. Будет теперь символом нашего дома.
- У-у! - Тот или действительно не понял шутки или решил подыграть. Вот видите, снова к цивилизации приближаемся. Помните, эти французы... Первый заместитель мэра покосился на Губина, наверно, пытаясь определить, понимает он по-русски или нет. - Эти французы-то раньше как к нам в Россию рвались? В учителя фехтования, в гувернеры всякие. Да? Вот и опять... Хорош-шо!
- Хорошо-о! - смачно повторил зять Стахеева. - Совершенно точно, Геннадий Степанович!
- Налейте-ка водочки мне, Денисик. - Первый заместитель мэра румянился все сильней. - Тост созрел!
Он поднялся и повторил то же самое про французских гувернеров, про возвращение к цивилизации. При этом то и дело, расплескивая на кушанья водку из хрустальной рюмки-сапожка, указывал на Губина. А Губин сидел в своей широченной шляпе с пером, мужественно глядел в пространство.
* * *
Дарья Валерьевна почесала щеку и еще раз вздохнула:
- Ох, мальчишки, мальчишки... И так из-за всяких глупостей сколько гибнет, так еще армия эта... Что ж там с ними делают, что лучше стреляться, чем живыми быть...
Ирина в ответ для поддержки тоже вздохнула, искоса глянула на свои часики... Половина третьего. Можно потихоньку и начинать собираться... Возьмет пораньше Павлушку из сада, пойдут в парк. У нее есть рублей семьдесят - даст сыну вволю порезвиться в его любимом "замке-батуте"...
Вздох собеседницы подстегнул Дарью Валерьевну говорить дальше:
- Мой если завалит экзамены, не знаю, что дальше и делать. Вот уж всю жизнь нарадоваться не могла, какой он здоровенький, крепкий растет, а теперь... Ведь таких в первую очередь... и в Чечню, в любое пекло шлют... О-хо-хо-х...
- Да-а... - Ирина, готовясь подняться, отодвинула пустую чашку к центру стола.
- Ты своего обследуй. Любое недомогание его пускай в карту заносят. Потом, Ириш, поверь, пригодится... Потом все пригодится, когда срок придет... А так - будешь бегать, как я сейчас, и поздно, видимо...
- Да, да, спасибо... конечно...
- До чего довели, ой-ё-ёй, до чего довели! - снова запричитала администраторша. - Хуже тюрьмы ведь сделали...
Сочувствие и сострадание и тяжесть своих проблем бродили в Ирине горьким, едким настоем, нехорошо, ядовито хмельным, и так тянуло, рвалось из души смахнуть на пол чашку, упасть вслед за ней, зарыдать. И жаловаться, тоже жаловаться, выплескивая настой, очищая мозг, грудь, всю себя, изъеденную, изуродованную ежедневно не такой, как надо, как должно быть, жизнью.