Именно отсюда мы начинаем нашу экскурсию по городу ранним утром.
Пока мы пробираемся сквозь толпу внутри Собора Парижской Богоматери, священники поют свои призрачные гимны, я чувствую, как дикое возбуждение разливается в моей груди. Я не только в Париже, чёртовом Париже, но и нахожусь в здании, которому почти тысяча лет. Страсть к истории во мне берёт верх, и прежде чем я осознаю, что делаю, я обнимаю Тристана за плечи и сжимаю.
На секунду он напрягается, но это ненадолго, а затем расслабляется и позволяет мне вцепиться в накрахмаленный белый рукав его академического пиджака.
— Ты видишь то же, что и я? — шепчу я, стараясь относиться с уважением к происходящему богослужению. Я ни в коей мере не религиозна, но я бы предпочла не быть грубой. Я смотрю на Тристана, и он поднимает брови. В моём животе начинается лёгкое трепетание, но я подавляю его. Последнее, что мне нужно испытывать к этому парню — это… трепет. Но остаток поездки мы проведём в паре, и я полна решимости хорошо провести время. Кроме того, если я не буду держаться за его руку, меня унесёт в толпу. Это случалось уже несколько раз.
— Я видел всё это и раньше, — говорит он, как будто ему безумно скучно. Его серый пристальный взгляд скользит по мне, а затем отводится в сторону, к стене с резьбой и табличкой, объясняющей их происхождение. По-видимому, раньше ими была покрыта вся церковь, но это единственный сохранившийся фрагмент. У меня практически текут слюнки. — Но ты выглядишь так, словно вот-вот испытаешь оргазм.
Он произносит последнее слово так громко, что несколько человек оборачиваются, чтобы посмотреть на нас, и я краснею.
— Не произноси оргазм так громко в церкви, — выдыхаю я, и Тристан смеётся. Вполне возможно, что это самый искренний звук, который я когда-либо слышала, слетающий с его полных, чувственных губ. О, нет. Нет. Нет. Ты снова это делаешь, Марни, ты забываешь, что он сделал с тобой. В моём воображении возникает образ прошлогоднего лица Тристана, жестокое звучание его слов. «И знаешь, что? Единственным призом… был этот трофей. Мы сделали это ради забавы». Бабочки в моём животе приземляются и отказываются снова взлетать.
— Ты же знаешь, — продолжает Тристан, его голос гораздо приятнее, чем эхо в моей голове, — что оргазм — это не плохое слово. — Он поворачивается ко мне, наши руки всё ещё переплетены. Почему-то так становится интимнее — находиться с ним лицом к лицу, сплетя наши руки.
— Я никогда этого и не говорила, — шепчу я, когда священники прекращают петь и начинается проповедь. Она по-французски, так что я не понимаю ни слова. Хотя звучит это достаточно красиво.
Тристан наклоняется и прижимает большой палец к моей нижней губе. Половина меня подумывает откусить от него кусок, в то время как другая половина… не хочет признавать, насколько это чертовски приятно.
— Страстное соединение мужчины и женщины, это не грех, это Божье благословение в спальне. — Он наклоняется ближе, как будто собирается поцеловать меня, но я отстраняюсь, выдёргивая свою руку из его. Он соблазнительно улыбается, это отработанное движение, которое, держу пари, он использовал на десятках девушек.
«Не думай о Киаре Сяо», — говорю я себе, но мои мысли всё равно возвращаются туда, и я дрожу. Она была для меня всего лишь ночным кошмаром, и она только что стала Голубокровной.
— Ты не производишь впечатления религиозного человека, — отвечаю я, и Тристан пожимает плечами, засовывая руки в карманы своих белых брюк. Мимо проталкивается огромная группа туристов, и меня толкают. Тристан оказывается рядом за долю секунды, встаёт между ними и мной и кладёт руки мне на плечи, чтобы поддержать. Он окидывает толпу свирепым взглядом, который мгновенно создаёт вокруг нас космический пузырь, а затем встаёт надо мной, собственнически сжимая пальцы, чего я не понимаю. Для того, кто ненавидит меня так сильно, как утверждает, ему определенно нравится прикасаться ко мне.
— Я не религиозен, — отвечает Тристан, наконец-то отпуская меня. Он возвращается к длинному ряду резных изображений, изображающих королей, епископов и самого Иисуса, выполненных в мельчайших деталях. — Меня всё это не интересует.
— Но это история, — говорю я, протягивая руку, чтобы указать на церковь, моё сердце бешено колотится. Серьёзно, это самый долгий разговор, который у нас был за весь год. Это заставляет мой пульс биться как сумасшедший. — Мы можем многому научиться из прошлого. — Я подхожу ближе к бархатной верёвке и обхватываю её пальцами, жалея, что не могу подойти ещё немного ближе. — Люди совершают ошибки, Тристан, и, если они не извлекают из них уроков, ничего не меняется. — Я бросаю на него взгляд, который он возвращает с непоколебимой лёгкостью. Через мгновение он подходит ближе и протягивает мне локоть. Я беру его, замечая, как напрягается его тело, когда я запускаю пальцы в его пиджак.
— Мой отец ненавидит тебя, ты же знаешь. Он считает тебя воплощением дьявола. — Он говорит это небрежно, но с твёрдостью в голосе, которая говорит о том, что он по какой-то причине хочет, чтобы я это знала, как будто это очень важно. Я принимаю это к сведению и записываю в файл, но не позволяю мыслям об Уильяме Вандербильте испортить мой день.
Остаток дня мы проводим в Латинском квартале, прогуливаясь мимо баров, где пил Эрнест Хемингуэй, и останавливаясь у уличных торговцев, продающих картины маслом с видами города. Кофе в Париже ужасный, выпечка фантастическая, а моя компания… не так уж плоха, как я думала.
Весенние каникулы могут длиться две недели, но у нас в Париже всего пять дней, поэтому мы максимально насыщаем их мероприятиями, используя наш второй день для посещения Диснейленда.
Тристан позволяет мне цепляться за его руку и изливать свои эмоции, пока мы переходим от одной горки к другой. Несмотря на его чопорный характер и в целом плохое отношение, он неплохой приятель для парка аттракционов. Он не уклоняется ни от одной горки, даже от такой глупости, как чайные чашки. Он делает со мной селфи перед розовым замком Диснея и даже обедает со мной в ресторане «Пираты Карибского моря». К концу дня мне вроде как нравится разгуливать по парку в нашей одинаковой белой форме, наблюдая, как глаза девушек с безудержной ревностью следят за нашими движениями.
По дороге в поезде обратно в отель я засыпаю, положив голову Тристану на плечо, и какая-то странная, тихая часть меня представляет, как он гладит пальцами мои волосы.
В наш последний день в Париже мы посетили Эйфелеву башню, но там слишком людно, чтобы получить удовольствие, поэтому мы, извинившись, отправились в парк через дорогу, чтобы сфотографироваться. Всё кажется нормальным, пока Тристан резко не останавливается.
— Ты в порядке? — спрашиваю я, моргая и глядя на него.
— Марни, — начинает Тристан, поворачиваясь ко мне лицом. То, как он смотрит на моё лицо сверху-вниз, его серые глаза смягчаются, его рот слегка приоткрывается, я ожидаю чего-то стоящего. Моё сердце бешено колотится, и я чувствую, как у меня перехватывает горло. Никакие слова не подойдут. Вместо этого я жду его ответа. — Есть так много вещей… Ты не можешь оставаться в академии. Клуб Бесконечность — это…
— Не вини в своих действиях Клуб, — говорю я ему, наконец-то снова обретая дар речи. Моё дыхание вырывается короткими, резкими вздохами. — Не делай этого. Если тебе есть что мне сказать, то говори. Но не стой там и не прячься за Клубом.
Тристан хмурится, но затем качает головой, его волосы цвета воронова крыла развеваются на ветру. Если я слегка наклоню голову, то смогу увидеть Эйфелеву башню, гордо возвышающуюся на фоне бледно-голубого послеполуденного неба. Он делает ещё один шаг ближе ко мне, а затем поднимает руки к моим плечам, нежно кладя на них ладони. Моё тело покалывает от этого прикосновения.
— Марни, — начинает он, и его голос звучит совсем не так, как обычно, почти нетерпеливо, почти… извиняясь. — Я…
— Ну и ну, не думал, что вы двое были так близки, — раздаётся голос Виндзора, и я клянусь, во взгляде Тристана внезапно вспыхивает ярость, прежде чем стена сокрушает его эмоции. Я с отчаянной грустью наблюдаю, как он запирает в себе всё, что собирался сказать, и опускает руки по швам, прежде чем повернуться и свирепо посмотреть на принца. — О, не обращайте на меня внимания. Я довольствуюсь тем, что стою здесь и наблюдаю. — Виндзор улыбается, но это не очень приятная улыбка. Прямо сейчас он явно что-то замышляет. Как бы сильно он мне ни нравился, я всегда должна помнить, что хожу по лезвию ножа. Он так же опасен, как и все остальные.
— Что ты вообще здесь делаешь? — Тристан рычит и выдаёт, что на мгновение он утратил контроль над собой. — И я не имею в виду Эйфелеву башню: я имею в виду эту поездку, точка.
Виндзор пожимает плечами, ладонями вверх и наружу, в беспомощном жесте — кто я? — что-то вроде такой позы. Он засовывает руки в карманы, пинает случайный камешек и неторопливо направляется к нам, его поза кричит о беззаботности. Дело в том, что я знаю его уже несколько месяцев, и я вижу напряжённость вокруг его рта, которой обычно там нет.
— Ну, я живу исключительно ради того, чтобы завоевать досуг и удовольствия. А что такое Париж, если не город излишеств? — улыбка Виндзора исчезает, когда ветер треплет его рыжие волосы. Его карие глаза устремлены только на Тристана; он едва смотрит на меня. Мгновение спустя его настроение меняется, и он снова улыбается. — Кроме того, я студенческий гид, помнишь? Я прожил в Париже три года. Это, и ещё я проводил здесь каждое лето с тех пор, как мне исполнилось три года.
Парни стоят по обе стороны от меня, оба значительно выше, оба красивы, но совершенно по-разному. Мой взгляд перебегает с одного на другого, и мой пульс учащается. Я почти чувствую головокружение, оказавшись в ловушке между двумя мирами. Американская королевская семья и британская королевская семья. Это противостояние на века, это точно.