Тупая игла снова пронзила сердце. Император задержал дыхание, давая боли утихнуть. Кровь кинулась к вискам, болезненно отдаваясь в затылке. Розовая пелена накатилась на глаза.
Кровь. Всюду кровь. И жрец чего-то недоговаривал. Что-то было в ритуалах, не до конца понятное ему, Последнему Императору Легенды.
7.
Меня прошиб холодный пот. Я задыхался. В сердце засела тупая игла. Набрав полные легкие воздуха, я задержал вдох, потом трижды резко выдохнул и задержал вдох. Боль рассасывалась.
Непривычный уличный шум заставил меня оглядеться. Ну да, Василиса. Я у нее. Вытащил часы из-под подушки. Двенадцать.
Хорош, нечего сказать. Так, конечно, можно жить, и вряд ли эти, на танках, найдут меня здесь, но... я ведь не один в этом мире. Есть еще Василиса, которой мое новое место дислокации может не понравиться, и еще, еще был Костя, которому я обещал кое-что, неживому уже, но обещал.
Я поднялся. Пульс гулко отдавался в ушах. Что за наваждение с этими снами? Даже в кино ходить не надо. Спи себе и смотри, если бы не здоровье. Уж очень выматывали меня эти сны, будто я и не спал совсем, а становился поочередно то Императором, то Ветром Небес. Иногда возникало ощущение, что само сознание, то, к которому я привык, перестает существовать, а на смену ему приходит неосознанное знание -- бред, короче, -- и я чудом удерживаюсь на ногах, едва не падая в обморок. Голове от этого лучше не становилось.
Я прислушался. В квартире тишина. Хозяйка, видимо, еще спит. Стараясь не шуметь, надел джинсы и рубашку, достал из сумки всякую чепуху для бритья и зубов и прокрался в ванную комнату. За полчаса привел свою физиономию в порядок и даже принял душ. Голова и сердце улеглись. Слава Богу! А то я уж подумал, что старею. Не было ведь со мной такого раньше. Здоровый был как бык. А тут -- сердце болит, кровь носом идет, надо же!
Я вернулся в комнату, уселся в кресло и пододвинул к себе телефон, стоящий на тумбочке. Потом снова встал и достал из сумки мобильный. Любой номер из тех, по которым я мог звонить, наверняка отслеживался. Если так, то один звонок с городского номера обнаружил бы мое местонахождение. А мне это зачем? Прослушивать могли и мобильный, но чтобы засечь его координаты, нужна была аппаратура посложнее, а я надеялся, что до массовой облавы на меня дело еще не дошло.
-- Алло. Валя, привет.
-- Лешка, ты где? Тут тебя человек двести ищут с самой ночи. Что случилось?
-- Потом расскажу. Скажи шефу, что я попал в интересное положение, и...
-- Ты не беременный?
-- Да, шестой месяц пошел, и у меня декрет без содержания.
-- Подожди, а программа как же?
-- Валечка, не сейчас. Все очень сложно. Вопрос жизни и смерти.
-- Хоть бы намекнул.
-- Не могу. Пока.
Набираю еще один номер и нажимаю "отбой". Нет, этот звонок правильнее делать с городского: если мобильник слушают, то узнают место и время встречи, а тот телефон, куда я собирался звонить, не должны были прослушивать мои новые "друзья". По крайней мере, надежда такая была. Звоню. Прежде чем абонент на той стороне назвал свою фамилию, что он делал всегда, тараторю полуженским голосом:
-- Машенька, сегодня в пять подвезут кофе и мешок сахара. Принимай.
Возникает пауза, после которой в меня летит раздраженное:
-- Гражданка, вы куда звоните?
А мне большего и не надо.
-- Ой, извините, -- гундосю я и кладу трубку.
Теперь, если у Самоцветова есть голова на плечах, он вспомнит, как рассказывал мне обо всяких шпионских штучках и, в частности, произносил именно эту фразу со значением, что, мол, встреча назначена в известном обоим лицам кафе в восемнадцать часов, поскольку я упомянул один мешок сахара, который прибавлялся к названному времени. Вот такая у них там, в ФСБ, арифметика -- мешки с часами складывают. В школе за это двойку бы поставили. И законно!
Я подошел к окну и постоял там несколько минут, глядя, как малыши возятся около песочницы. Да, в детство впасть хорошо, но не сейчас.
Делать было совершенно нечего. Информации со вчерашнего дня так и не прибавилось, а совершать броуновское движение, конгруэнтно самоубийству. Во, какой оборотец ввернул, люблю всякие там исподвыподверты, не зря же я репортер.
Потянул с книжной полки "Историю Древнего Египта". Не успел открыть, откуда-то из середины выпала фотография. Только нагнулся, а пальцы уже дрожали, и тупая игла вернулась на свое место. Где-то на юге в окружении туй и каштанов, радостные и счастливые, стояли в обнимку Василиса и... Костя.
Пришлось срочно садиться. В глазах потемнело, снова перестало хватать воздуха. Пробки в голове выбило по случаю короткого замыкания. Вдалеке проплыла мысль о том, что психиатр мне уже не поможет. Комната закружилась перед глазами, покрываясь розовыми обоями. Я почувствовал, что меня бьет крупный озноб, и настоящая истерика накатывает изнутри. Впервые я испытал ощущение глобального, внешнего контроля над собой и почувствовал себя никчемным и маленьким в этом мире, где какая-то сила делает все, как надо ей. Ей, а не мне!
Иначе чем объяснить то, что происходит в течение этих суток. Господи, одних только суток, даже меньше. Костино письмо, сны наяву, танки, Василиса и вот теперь эта фотография. Я застонал, давая вырваться наружу гнетущему чувству безысходности. Стало немного легче дышать.
В голове не задерживалось вообще ничего. У меня уже было такое, когда внезапно погиб близкий мне человек -- младшая сестра. Одиночество и пустота! Осознание мировой несправедливости! Наверное, так человек защищает свои нервы от стрессов или они сами реагируют подобным образом на то, чего не могут переварить.
Не спеша я поднялся с кресла и пошел в соседнюю комнату. Негромко постучал -- тишина. Открыл и вошел -- Василисы здесь не было.
Еще один сюрприз. Где же она? Я вспомнил холодок в ее глазах на пороге подъезда и потом уже здесь, когда рассказал о Косте. Ну и ну! Что же она подумала обо мне? Вряд ли отнесла нашу встречу к случайной, когда поняла, кто перед ней. А поняла почти сразу. Ведь из фотографии ясно было, что они с Костей любили друг друга, а значит, не могла она не видеть наших репортажей. И не узнать меня не могла. И прогнать не могла. Думала, что неспроста я к ней пожаловал. Боялась и ждала, пыталась понять, чего мне от нее надо. А потом не выдержала и сбежала, чтобы не испытывать судьбу.