Но всё это будет много лет спустя. А в конце сорок пятого Иосиф вернулся в родное Закарпатье и узнал о том, что пережили и перенесли его отец, брат и все товарищи по разведгруппе. Теперь они строили в Карпатах счастливую новую жизнь. Иосиф Лой стал рядом. Он сменил форму офицера на форменную одежду лесничего и навсегда связал свою судьбу с карпатскими лесами…
Уже многие годы руководит Иосиф Дмитриевич Вучковским лесничеством. В усадьбе порядок, как в танковых частях. И молодой плодовый сад, и пасека, и кролеферма — забота лесничего. Ну, а знаменитые вучковские леса — это особый разговор. В хозяйстве почти восемь тысяч гектаров насаждений и наибольшая в районе насыщенность охотничьей фауной. Есть здесь и питомники, и дендрарий, и форелевое хозяйство. А вучковское школьное лесничество! Оно — лучшее в области. Им тоже бессменно руководит Лой. Он — заслуженный лесовод УССР, неоднократный участник выставок в Киеве и Москве.
Но о лесных делах Иосифа Лоя знают многие. А все эти годы мало кто знал о Лое — советском зенитчике и танкисте, а тем более о Лое как бойце незримого фронта. А когда стало известно о его разведгруппе, он скромно ответил: «Да что я, вот другие — те даже по тюрьмам сидели. Напишите о них!»
Таков Иосиф Дмитриевич Лой — коммунист, патриот, человек.
С лесом связал свою жизнь и его брат Иван. Мы встретились с ним в Ужгороде. Иван Дмитриевич многие годы трудится в объединении «Закарпатлес». Он — старший экономист. В советские годы, как и брат, получил специальное образование. Иван Дмитриевич поведал нам многое о деятельности группы.
…Так же весело бежит с перевала к полноводной Тисе неутомимая Рика. И стоит на берегу новая хата Федора Поповича. За его плечами — и борьба на незримом фронте, и тяжкие испытания, и радостные годы новой жизни. Почти полвека отдал лесу Федор Иванович. Ушёл на заслуженный отдых, однако с родным лесом не может расстаться. Ходит туда с внуком, учит его разгадывать лесные тайны. А сын его работает преподавателем медучилища в Межгорье. Кстати, помещается оно в том же самом здании, где когда-то была жандармерия и откуда совершил побег Федор Попович — советский разведчик Голубь.
Не изменил карпатскому лесу и Федор Хмиль. Живёт он по-прежнему в присёлке Лопушном. Крытая дранкой хата стоит там же, у истоков Рики. После войны Хмиль многие годы работал лесником. Теперь он на пенсии.
Своим закарпатским друзьям часто пишет старший лейтенант Орлов — А. М. Панкратенков. Он верит, что все они соберутся вместе в тех местах, где прошла их тревожная молодость.
…Тропы смельчаков. В трудные годы хортистского режима вели они через нехоженные чащи, через безлесые полонинские вершины, через фашистские кордоны в Страну Советов. Уже выросли новые леса на берегах Рики, на крутых склонах у «Морского ока». А от бывших хортистских нор, от пресловутой линии Арпада остались только развалины.
Неумолчна песня могучих лесов Межгорщины. Прислушайтесь…
Это песня о подвиге горстки патриотов, которые в страшные ночи первыми пробивались к рассвету.
Узнав из газеты о группе Лоя — Поповича, постучался к нам седой железнодорожник.
— Понимаете, — смущаясь, сказал он, — прочитал я в газете про то, как нашли Панкратенкова и его помощников, и решил приехать… Дело в том, что я хорошо знал Александра Максимовича. Служил с ним на границе, и, естественно, хотелось бы теперь повидаться… А может быть, напишете о хлопцах, с которыми работал в те времена я. Знали меня тогда как лейтенанта Максимова — и железнодорожник положил на стол старую фотокарточку, с которой глядел на нас молодой офицер с двумя кубиками в петлицах. — Юхновец моя фамилия, Лев Андреевич, работаю машинистом тепловоза в Чопе, а история, которая связала мою судьбу с Закарпатьем, такая…
— Держи опачину! Слышь, держи, кудрявый черт, кому я говорю! — жилистый, гибкий гуцул Колачук подскочил к рулевому и поддержал сзади скользкий тяжёлый ствол — невидимая в седых бурунах лопасть загремела, плот дёрнуло, начало разворачивать к крутым скалам. Микола взял «кермо» на себя — вздулись буграми мышцы на руках, согнулась от напряжения спина. Рулевой спохватился, тоже потянул весло изо всех сил — и вот медленно, нехотя отпустила река плот, вынесла бокорашей на стремнину притока Белой Тисы — злого, колючего Щауля.
«Кудрявый черт» — приземистый, широкоплечий Иван Мартыш исподлобья поглядел на Колачука — ждал от него взбучки. Но Микола весело помахал рукой скале, мимо которой проскочили, скалил белые зубы. Только потом толкнул Ивана:
— Это тебе не сопилочки вырезывать, друг!
Третий бокораш, Олекса Приймак, жилистый, как Микола, только покрупнее да пошире в плечах, даже не оглянулся. Он стоял впереди, всматриваясь в рыжую после дождей воду — его дело было тонкое, штурманское — следить за порогами. Когда плот успокоился и поплыл, покачиваясь на тихой воде, у низкого берега, Олекса закурил. Он был в их компании своего рода судьёй, и сейчас Иван, в поисках защиты от Миколиных подначек, кинул Приймаку:
— Ну ты скажи — все равно проскочил бы, я знаю ту проклятую яму у скалы — чего он цепляется?
— Не проскочил бы, — Олекса упрямо мотнул головой, — никак не проскочил бы… Тут всегда двоим надо опачину держать. Микола это знает; потому и цепляется, что свою вину чувствует — зазевался, про Ксеню в тот момент подумал, а ему вторым керманичем обязательно выходило стать. Его-то как старые бокораши учили? Привяжут ремнями к опачине — попробуй не удержи: выбросит с бокора в реку…
Они были всегда неразлучными, трое молодых плотогонов из села на Раховщине — Богдана. Возможно, потому, что родились в один год, а, может, потому, что в одно время начали выводить овец в горы, вместе мёрзли в морозные ночи на майских полонинах, дышали одним дымом у костров — и в одно утро дед Степан — вожак плотогонов-бокорашей Богдана, поставил их к могучей опачине — широкому веслу на носу плота-бокора…
Олекса помнит, как однажды случилось ему встретиться у горного ключа с хозяином Карпат, вернее, с хозяйкой — бурой медведицей. Не знал, что за кустами ждут её медвежата. Хорошо—Микола оказался рядом. Схватил жердь и ткнул её медведице в пасть — сломала она жердь, как хворостинку — но Олекса успел перепрыгнуть в тот момент через ручей, полезть на скалу, а Микола за ним… Ушли от хозяйки.
Потом появятся у них воспоминания о поединках с жандармами. Хотя бы о том, как Иван увёл их после стычки со штрейкбрехерами в горы, разыскал в лесу «турий язык» — папоротник, прикладывал широкие листья к ранам на шее Миколы, накрепко перевязывал, а Олексу укрыл в дедовой колыбе под Соколовым камнем у села Луг — только он, Иван, знал дорогу к тому куреню, зажатому скалами.
В ту весну до Богдана, спрятавшегося в зелёном ущелье Белой Тисы, докатилось эхо забастовки на лесохимзаводе в Великом Бычкове, прозванном за революционные традиции «Малым Харьковом» — самом нижнем гуцульском посёлке. Рассказывали, что коммунистам, возглавлявшим стачечный комитет, удалось выстоять против хозяев — добиться сокращения рабочей недели и повышения зарплаты. Но как только народ успокоился и работа пошла своим чередом, их по одному забрали жандармы.
В Богдане и Рахове забастовки вспыхнули одновременно. В лесной дирекции, конечно, понимали, что это не случайно: лесорубы солидаризуются с рабочими Великого Бычкова, конторы были спешно закрыты на замки, хозяева помалкивали, ответа не давали.
У моста через Тису, на раховской площади, где собрались рабочие, шли толки-пересуды. Колачука отозвал в сторону знакомый механик с местной лесопилки.
— Дело есть, — сказал, протягивая кисет с табаком. — Закуривай, закуривай, чтобы на нас хозяйские ищейки не обращали внимания. Шныряют среди людей!
Колачук затянулся и закашлялся. А механик продолжал:
— Дело, значит, такое. Хлопцы вы крепкие и надёжные, — так что положиться на вас можно. Надо собрать дружину, установить возле лесопилки рабочие посты — не пустить штрейкбрехеров. Прошёл слух — везут швабов из Усть-Чёрного…