- Вообще-то, - говорил один, - можно бы и подождать, весной сковырнули бы их отсюда, тогда иди пиши. Приспичило вам.
- Значит, надо, - возразил другой.
Славка не отвечал ни тому, ни другому. С одной стороны, ему тоже казалось, что приспичило, как будто писать не о чем; с другой же стороны, очень хотелось заявиться в родной отряд - теперь уже бригаду, - заявиться к Петру Петровичу: здравствуйте, давно не видались и так далее. Откуда ты, Слава, как прошел, мы же отрезаны. Прошел, люди помогли, послали - вот и прошел, что же, нельзя к вам пройти, что ли?
Очень хотелось заявиться в "Смерть фашизму", да и неловко уже стало, кое перед кем и стыдновато, что живет он в полной безопасности, горя не знает, ездит, пишет, патроны переводит, а ребята, хотя бы те, что охраняли вместе с ним когда-то штаб, ребята давно уже сменились, и с Васькой Кавалеристом давно уже по заданиям ходят, мосты рвут, дороги, в засадах сидят, немца бьют. Перед ними совестно. Устроился, пригрелся в теплом местечке.
Проводники уж и позабыли про свои слова, а Славка вдруг ответил им. Он сказал вдруг:
- Дело есть дело. Большое, маленькое, а делать надо.
Впереди еще темно было, но уже почувствовалось, что лес кончился, пахнуло пустым пространством, поляна или поле засерело. Потом дорога пошла по маленькой лесной деревушке, в два недлинных порядка домиков. Деревушка спала, ни одного огонька, ни одна собака не взлаяла, может, их не было тут, собак. Деревушка стояла в пристенке леса, и уж как ни была темна ночь, тут было еще темней. Улочка кончилась, и еще издали завиднелся тусклый огонек, справа от дороги. Огонек был непонятен, он смутно краснел над темным снегом, повыше того, если бы это изба была или домик лесной.
- Поглядим, - сказал проводник, который правил лошадью. Он повернул вправо, и лошадь пошла без дороги на этот красноватый огонек. И уже сруб на высоких сваях - вот он, завиднелся, а Славка все не понимал, что за домик перед ним. Зато ездовой еще до того, как обозначился сруб, еще по запаху сообразил: баня.
Значит, не спит деревня, если баня топится. Керосин берегут люди. А чего жечь зря? Вымоются, придут из баньки и зажгут на минуту какую, перед сном.
- В самый раз попали, - сказал ездовой, - раз баня, то и после бани найдется.
- Попариться не мешает, - отозвался другой. - Так ли, корреспондент?
- Можно, - ответил Славка, и сразу как-то все мысли его свернули с главного пути на боковой, неглавный. Пар, мыло, мочалка, кадка с водой, деревянные шайки, склизкий полок, запах березовый - все это так явственно увиделось, что Славка повторил веселее: - Можно, почему нельзя.
Остановились. Сильно пахло дымком, баней. Подошли к ступенькам, к дверям.
- Люди! Есть люди? - крикнул один и постучал кулаком. Никто не отозвался. Может, все вымылись давно, да огонь забыли потушить? Опять постучали, поднялся ездовой по ступенькам, дверь попробовал, - нет, заперта изнутри. Еще подождали. И тут голос женский:
- Ктой-то? - пропел и затаился.
- Не повезло, бабы тута, - сказал ездовой, спрыгнул с порожка и в дверь крикнул: - Мы тута, мы!
- А кто вы? - наперебой отозвалось уже несколько голосов, уже посмелей, с вызовом.
- "За власть Советов" мы!
Голоса за дверью словно бы обрадовались, загомонили, зашептались, выделился один:
- Дак чего надо? - Притихли, ждут.
- Ничего не надо. Хотели скупаться, вот чего.
- А ты, дядька, женатый аль холостой?
- Я б тебя женил, да дверь закрыта, не достанешь.
- А мы откроем.
- Старый я, у нас молодой есть, корреспондент. - Ездовой плечом поддел Славку, засмеялся в бороду. - Может, пойдешь к бабам, корреспондент?
Там зашушукались, сдавленно захихикали, затолкались перед самой дверью. И дверь приотворилась, высунулась длинноволосая голова.
- Давай, дядька, корреспондента. Где он?
Дверь снова прикрылась, но задвижка не щелкнула. Хохот оттуда, крики подзадоривающие, давай, мол, где он, корреспондент, забоялся, скушаем его, ничего не оставим.
Проводники уже было собрались к саням, вполоборота переговаривались, ладно, мол, почесали языки, хватит, поехали. А тут, когда приотворилась дверь, голова высунулась с голой рукой, тут мужики опять пошли озоровать.
- Ну, валяй, корреспондент, зовут же, неужто в самом деле забоялся?
И что случилось: Славка снял автомат, передал ездовому и шагнул к ступенькам, стал подниматься под одобрительный гул проводников. Он поднимался по ступенькам с намерением вроде бы шутейным, подняться, взяться за дверную ручку и - назад, пошутил вроде, поозорничал в духе момента, как все сейчас, - и там, за дверью, и тут, на снегу. И поднялся, за ручку взялся, но не повернул назад, а толкнул дверь, и она открылась внутрь, и женские руки быстро втащили его за полушубок. Мелькнули в розоватом свете мокрые тела и скрылись. Один остался Славка в предбаннике. Можно бы и закончить игру, выскочить отсюда и посмеяться после. Но Славка не сделал этого: как заговоренный, он стал разоблачаться, полушубок снял, сапоги и так далее. И открыл дверь из предбанника в баню, вошел туда. Туман стоял там непроглядный, на раскаленные каменюки только что плеснули холодной водой; спустя минуту Славка стал различать в тумане женские тела, сразу увидел всех, никого отдельно, они двигались, словно бы плавали в воде, - бабы, девки, старухи, и все гомонили, кричали, пересмешничая, ойкали, ахали. И Славка, так отважно и самоотверженно, так бездумно переступивший порог, вдруг растерялся от этого крика и гомона, от этих голых, неприкрытых, открытых женских тайн, от этих темных сосков, грудей, животов, ног. Он понял, что он наделал, что с ним сотворила его собственная дурость. Он не знал, куда девать руки, куда деть самого себя, чем и что прикрыть в себе, тыкался то в одну сторону, то в другую, а скрыться было некуда.
Кричали, визжали, хохотали молодые, а старухи прятались под навес высокого полка парилки, потом крики стали осмысленней, можно было уже разобрать что-то.
- Девки, Мотя, ты, Татьяна, чего глядите, водой его, водой, чего глядите, надо его водой, холодной, ну-ка шайку, Моть, набери шайку...
- Да куда ж ты льешь-то, не на спину, спереди надо, спереди, окатить его надо.
Одна зашла спереди, вывалила на Славку шайку холодной воды, пресеклось дыхание. Растерянный, стоял он нагой перед нагими, как молодой бог, а вокруг заливались эти косматые русалки, бесстыжие и словно пьяные.