Ну и вообще - все, что покажется странным. Я буду с вами. Поэтому в любой момент можем все обсудить, посоветоваться.
- Вы знакомы с этим пенсионером?
- Да.
- Он ждет обыска?
- Конечно, нет.
- Пенсионеры бывают нервные...
- Не тот случай.
- Мы готовы, - ребята поднялись.
- Очень хорошо, - Пашутин тоже встал из-за стола, оглянулся, чтобы убедиться, что ничего не забыл. - Идем порознь. В подъезд входим по одному.
Собираемся на площадке третьего этажа. Все делаем быстро, четко и невозмутимо.
Вопросы есть?
- Нет, все ясно.
Уже когда показался знакомый двор, полковник понял, что волнуется. Нет, его не тревожила беззаконность того, что собирался совершить, он был достаточно опытен, или, если говорить точнее, достаточно испорчен, чтобы не обращать на это внимания. Беспокоило простое соображение - он собирался сделать со стариком почти то же самое, что его сын сделал со стариковской внучкой.
Этого ему не хотелось.
Но он не видел другого выхода.
Провести официальный обыск? Для этого нужны основания. И было еще одно щекотливое обстоятельство - совсем недавно ему пришлось обойти много начальников, вызволяя юных насильников от тюрьмы. Это стоило достаточно дорого, но ему помогли, пошли навстречу, естественно, рассчитывая на то, что и он в нужный момент будет вести себя признательно.
Оборачиваясь время от времени, полковник убеждался, что ребята идут за ним. Снова и снова прокручивая в уме происшедшие события, он неизменно возвращался к первому своему выводу - старик замешан, старик приложил руку. Его родной сын с невесткой мотались челноками по белу свету и вполне могли приобрести в заморских странах какое угодно оружие, это было вполне в нравах сегодняшнего дня. Оружие покупали все - газовое, пневматическое, электрическое, холодное, даже химическое... Тут в его рассуждениях все было убедительно.
Смущало другое - несколько человек твердо показали, что в момент выстрела, в момент взрыва старик находился здесь же, во дворе, среди людей и не отлучался ни на минуту. Но, в конце концов, это не так уж и важно - за деньги, которые он получил при продаже дачи, можно было нанять человека... А дача вызывает несколько существенных вопросов... Почему продажей занялся он, а не сын, более молодой, сильный, поднаторевший в торговых сделках? Почему надо было ее продавать в его отсутствие? И потом столь точное совпадение - изнасилование и продажа дачи тоже вызывает вопросы. Когда случилось несчастье, назовем это несчастьем, до дачи ли было старику? До продажи ли? Ведь во дворе прошел слух, что его внучка слегка умом тронулась... А он не по врачам бегает, не по знахарям разным, а продает дачу... Да, деньги понадобились старику срочно и большие. А от моих денег отказался, в лицо швырнул... Значит, дело не в том, что не было денег на жизнь... Мой миллион не произвел на него никакого впечатления, ему нужны были деньги куда более крутые... И потом... Он мог бы дождаться возвращения сына с невесткой, они бы нашли деньги, хорошие бы деньги могли найти... Значит, он не мог взять у них, ему понадобились другие деньги, за которые он ни перед кем бы не обязан был отчитываться... Потому что потратил их на вещи, о которых не мог сказать открыто... Даже сыну своему он не смог бы сказать, куда дел деньги за дачу...
Пашутин подошел к подъезду, где жили Афонины, оглянулся. Ребята шли следом. На площадке третьего этажа, когда все собрались, полковник нажал кнопку звонка.
Дверь тут же открылась - на пороге стоял старик и смотрел на гостей пронзительным синим взглядом из под седых бровей.
- Здравствуйте, Иван Федорович, - сказал после заминки Пашутин. Старик промолчал.
- Мы хотели бы войти к вам, Иван Федорович, - Пашутин явно чувствовал неловкость, молчание старика сбивало его с толку. Ему было бы гораздо легче, если бы старик возмутился, начал возражать, поднял крик... К этому полковник был готов, к этому он привык. Но старик стоял молча и неподвижно. Он не делал попыток захлопнуть дверь, не приглашал в дом. И только напряженный синий взгляд выдавал его состояние.
О, как часто мы в поисках ответа сильного, уничтожающего, немедленного бросаемся что-то выкрикивать, подбираем слова обидные, оскорбительные, а то и вообще скатываемся к мату, стремясь снести противника в очереди, на остановке, в автобусе, и так бедные стараемся, так выкладываемся, что потом сутки не можем в себя прийти, чувствуя и перебои в сердце, и дрожь в руках, и температуру в теле. Кого же материм, исторгая из себя слова самые что ни на есть последние, которых ни в одном словаре не найдешь, кого? Да себя же, кого же еще...
То ли испытания, свалившиеся на голову старика, прибавили ему мудрости и выдержки, то ли всегда непробиваемая гордость жила в нем, да только не было случая проявить ее в той замусоленной жизни, которая выпала на его долю. И сейчас вот, увидев перед собой полковника, двух маячивших за его спиной крепких парней какой-то штампованной внешности - с пустыми глазами и каменными лицами, старик сразу понял, что за ним пришли. По его душу. Но знал он и то, что не полковник должен был прийти, если где-то оставил он свои преступные следы, не сосед, не отец насильника...
А если так... То, выходит, опять насилие, беззаконие. Ну что ж, подумал старик, коли так... Не ждите от меня помощи.
- Есть основания думать, Иван Федорович, - продолжал полковник, приближаясь к старику, наступая на него так, что тому ничего не оставалось, как отойти в глубину квартиры. И тогда Пашутин уже тверже шагнул вперед, вслед за ним протиснулись оба парня, закрыв за собой дверь. Полковник прошел в комнату, окинул быстрым взглядом кухню, заглянул во вторую комнату, у него был ищущий, нетерпеливый взгляд, словно он ожидал тут же обнаружить что-то уличающее старика. Он хотел, видимо, продолжить объяснения своего неожиданного прихода, но старик остался в прихожей, не торопясь, проверил, заперта ли дверь, поднял упавшую свою палочку, поставил ее в угол. - Так вот, есть основания полагать, Иван Федорович, что вы имеете некоторое отношение к тем печальным происшествиям, которые случились в нашем дворе. Вы понимаете, о чем я говорю?