- Молодец, - похвалил полковник. - Правильно сообразил... Теперь в тебя трудно будет попасть... Если он, конечно, решит стрелять в окно... Но в окно он стрелять не будет, он, я вижу, проявляет разнообразие... Одному ногу отстрелил, второму в бензобак бабахнул... Интересно, что он для тебя приготовил?

Сидящий у стены Вадим оказался в тени, полковник не видел его горящего взгляда, не почувствовал его настроения. А Вадим был в явной панике.

- Какой сегодня день? - спросил он.

- Сегодня? - удивился вопросу полковник. - Среда, по-моему.

- Вот именно.

- Что именно? Говори яснее! - повысил голос Пашутин. - Не понимаю я твоих намеков! Темноват! Простоват! Глуповат! Говори, я слушаю!

- С Игорем тоже случилось в среду.

- И что же из этого следует?

- И сегодня среда... И с этой шалавой... Мы в среду немного пошалили...

- Так, - полковник помолчал, глядя в окно, освещенное красным закатным солнцем. - Шалава она или нет, но двое из вас свое уже получили. Хорошо так получили, от всей души. А ты вот пока еще ходишь по земле... Как я понимаю, на закуску тебя оставили, на десерт, как выражаются ученые люди.

- Ты думаешь...

- Да! - резко сказал полковник. - Думаю. И тебе советую. Хотя бы иногда этим заниматься. Часто не сможешь, устаешь быстро, а вот иногда можно без большого вреда для здоровья.

- Что же делать? - жалобно спросил Вадим.

- Откуда мне знать... Ты уже большой, умный, сообразительный. Можешь даже бабу потоптать... Если в компании да после бутылки... Бежать тебе надо.

Без оглядки. И никому, понял? Никому, даже мне не говори, куда сбежал. В тайгу, в леса, на Сахалин к рыбакам... И там провести остаток жизни.

- Так уж и остаток, - проворчал Вадим.

- Да! Именно! Почти всю свою жизнь ты уже использовал... Осталось всего несколько дней... До ближайшей среды. Письма напиши близким людям, хотя сомневаюсь, что у тебя есть такие, позвони, попрощайся... Пора, дорогой.

- Спасибо, папа.

- Вот видишь, как хорошо получается... Дождался я, наконец, папой меня назвал... Если так и дальше пойдет, глядишь, к среде и мать свою мамой назовешь.

- А как я ее сейчас называю?

- Старухой ты ее называешь... Мамашкой... Кормилицей... Как угодно готов назвать, только не мамой. Совестно тебе, гордость не позволяет, величие!

Понял? Величие у тебя выросло в одном месте.

- В каком, интересно?

- В штанах! - полковник подошел к окну и задернул штору. - Сегодня все-таки еще среда, - пояснил он, обернувшись к сыну. - Хотя наш друг, как я понял, делает в среду только один выстрел. Ничто ему не мешало всех вас перестрелять неделю назад. Но он этого не сделал. Не кровожадный, значит. Дал тебе возможность задуматься о жизни... А может быть, покаяться... Как ты считаешь?

- Послушай, ты же все-таки полковник милиции... Неужели ничего нельзя сделать?

- Готов выслушать предложения.

- Ну... - Вадим помялся. - Если действительно были выстрелы, если они были на самом деле... Можно ведь определить откуда стреляли, из чего... Вы же всех убеждаете, что следы всегда остаются, что их нужно только заметить...

- Дураков убеждаем, - полковник махнул рукой. - Следы остаются лишь когда их оставляют. А во всех остальных случаях остаются только жертвы, он кивнул в сторону окна. - Да еще больничные клиенты. Безногие, безрукие...

Интересно, а чего тебя лишат через неделю...

- Головы.

- Вряд ли... Головы у тебя никогда не было. Если я правильно понял этого человека, убивать он вас не хочет... Гуманность проявляет. Живите, дескать, как сможете... Тебе он скорее всего яйца оторвет.

- Как?!

- Отстрелит. Хорошим таким выстрелом... Помнишь, что у Игоря от коленки осталось? Каша. Вот и твои яйца он превратит в кашу. И еще моли Бога, чтоб не промахнулся, чтоб не задел более важные органы... Хотя у тебя более важных и нет вовсе. Ты весь - придаток к собственным яйцам, полковнику, казалось, доставляет удовольствие потоптаться по самолюбию сына.

- Я бы сам его застрелил, не думая!

- А в чем дело? Вот хороший пистолет, - полковник выдвинул небольшой ящик в стенке и тут же снова задвинул его. - Давай, передвигай затвор и вперед.

- Но ведь можно же по направлению пули определить, откуда она прилетела?

- Выйди на балкон. Оглянись. Ты увидишь сотни, тысячи окон! А коленка вдребезги! Нет направления пули. А машину взрывом тряхнуло так, что она стала поперек дороги... Как она стояла до взрыва? Небольшой поворот корпуса и мы получаем совсем другой дом, другой адрес. Надо идти иным путем... Кого обидели?

- Понятия не имею!

- Что, у вас так много пострадавших, что уж и не знаешь, на кого и подумать?

- Кто ж думал, что они такие обидчивые!

- Это самое глупое из всего, что ты сегодня произнес. Эта девочка, с которой вы позабавились... Она ведь нетронутая была? Я видел, там вся кровать в кровище... Смотреть страшно...

- Лучше бы уж посадили ребят, - Вадим, кажется, был совсем убит.

- Да, - согласился полковник. - Может быть, для них все обернулось бы и не столь безнадежно.

- А как мне быть?

- Я же сказал - бежать. Прятаться. Скрываться. Перейти на нелегальное положение. Передвигаться по жизни короткими перебежками. От окопа к окопу. От подвала к подвалу. Ползком, на карачках, на четвереньках... Как я понимаю, теперь вся твоя жизнь пойдет на четвереньках.

Вадим молча поднялся и вышел. Пашутин слышал, как сын прошел на кухню, как хлопнула дверца холодильника. Когда он, догадавшись в чем дело, бросился вдогонку, было уже поздно - Вадим допивал стакан только что открытой бутылки с водкой.

- Круто.

- Для храбрости, - усмехнулся Вадим.

- Водка храбрости не прибавляет, она гасит чувство опасности. И потом, ты рано начал... Храбрость понадобится тебе через неделю. В среду.

Полковник прошел в свою, самую маленькую комнату и закрыл за собой дверь. Ему нужно было сосредоточиться. Долгие годы оперативной работы, потом следовательской, служба в управлении сделали из него неплохого специалиста, настоящего профессионала. Он мог достаточно надежно просчитывать положения, предугадывать действия противника. Если после первого выстрела Пашутин пребывал в некоторой растерянности, то второй выстрел, сегодняшний, сразу всех поставил на свои места. Начался отстрел. И круглая дыра в заднем крыле опеля стала той последней точкой, которая подвела итог всем сомнениям полковника.