***
Эва очнулась. Она вернулась в действительность.
Она взглянула на Сейера, удивляясь, что он по‑прежнему сидит здесь. Он мог бы попросить ее перейти к делу, но не сделал этого. Сам он мог немного расслабиться, а вот ей было гораздо хуже. На ней по‑прежнему был плащ, она сунула руку в карман и что‑то искала.
– Сигарету? – спросил он и достал пачку, которую держал в столе специально для таких случаев.
Он молча дал ей прикурить, видя, что она пытается собраться, решает, с чего лучше начать. Кровь вокруг ее рта запеклась, нижняя губа распухла. Она не могла вернуться в дом. Поэтому она, наконец, начала говорить о том дне, когда Эмма уехала к отцу, а она сама отправилась на автобусе в центр. Стояла на Недре Стургате спиной к «Глассмагасинет» [18] и мерзла; в кошельке у нее было тридцать девять крон, а в руке – пакет. Другой рукой она придерживала под подбородком ворот плаща; был последний день сентября, очень холодный.
Было одиннадцать утра, и ей следовало бы быть сейчас дома и работать, но из дома она сбежала. Сначала она позвонила в энергонадзор и на телефонную станцию и попросила их подождать – всего пару дней, потом она непременно оплатит счета. Электричество ей оставили, потому что у нее был несовершеннолетний ребенок, а вот телефон грозились отключить в течение дня. А если дом сгорит, то им придется жить на пепелище, потому что страховку она тоже не заплатила. Каждую неделю она находила в почтовом ящике новые предупреждения о том, что страховка будет взыскана в судебном порядке. Стипендия из Национального совета по делам художников запаздывала. Холодильник был пуст. Тридцать девять крон – это все, что у нее было. В студии стояли штабеля картин, труды нескольких лет, но покупать их никто не спешил. Она взглянула налево; рыночную площадь украшала светящаяся реклама «Спаребанкена»[19] . Несколько месяцев назад его ограбили. Мужчине в спортивном костюме понадобилось меньше двух минут, чтобы удрать с четырьмястами тысячами крон. То есть, примерно сто секунд, подумала она. И никаких следов. Она покачала головой и взглянула на магазин, где продавались краски, потом заглянула в пакет, где лежал спрей с фиксатором. Он стоил сто две кроны, но баллончик оказался с дефектом: из него либо совсем ничего не выдавливалось, либо – еще хуже – содержимое извергалось потоком прямо на картины и все портило. Например, эскиз к портрету отца, который ей так нравился. У нее не было денег, чтобы купить новый, поэтому следовало обменять этот. А на оставшиеся кроны она должна была купить молоко, хлеб и кофе, ни на что другое денег не было. Проблема была в том, что Эмма ужасно много ела, буханки хлеба хватало ненадолго. Она звонила в Национальный совет, и там сказали, что «стипендия будет выслана в ближайшее время», так что все могло растянуться еще на неделю. Эва понятия не имела, на что будет жить завтра. Это ее не обескураживало, никакой паники она не ощущала, она привыкла довольствоваться малым, они с дочерью жили так уже несколько лет. С тех пор как они с Эммой остались одни, с тех пор, как ушел муж, который зарабатывал деньги. Как‑нибудь выкрутимся, всегда выкручивались. Но она смертельно устала от этого вечного беспокойства. Иногда все перед глазами начинало дрожать и слабо колебаться, как в начале землетрясения. Единственным, что поддерживало ее, был стимул, затмевающий все остальное: утолить голод Эммы. Пока у нее была Эмма, у нее был якорь в жизни. Сегодня Эмма была у своего отца, и Эва искала, чем бы ей заняться. Единственным, за что можно было ухватиться, оставался пакет.
Годы безденежья сделали ее изобретательной. Она могла бы потребовать деньги, а не менять спрей на новый. Тогда у нее будет сто две кроны на еду. Правда, получится не совсем удобно: она же художник, ей нужен фиксатор, и владелец магазина об этом знает. Может, стоит ворваться в магазин, устроить там настоящий скандал, изобразить капризную покупательницу, пригрозить им Советом по защите прав потребителей, ругаться и выпендриваться, и он отдаст ей деньги. Он симпатичный человек, этот хозяин магазина. Такой же, каким был папаша Тангу, который вырезал розовую креветку из холста Ван Гога в уплату за краски. Только Ван Гог купил тогда тюбик краски, на еду ему было плевать. Эве, по правде говоря, тоже, но у нее был ребенок с неуемным аппетитом, а у голландца детей не было. Она перешла улицу, всячески себя подбадривая, и вошла в магазин. Там было теплее, чем на улице, приятная комнатная температура, и пахло так же, как в студии у нее дома. За прилавком парфюмерного отдела стояла девушка, она листала каталог красок для волос. Самого владельца магазина нигде видно не было.
– Я пришла вернуть вам это, – решительно заявила Эва. – Механизм распылителя не действует. Верните мне деньги.
Девица скорчила кислую мину и взяла пакет.
– Вы не могли это здесь купить, – сказала она недовольно. – Мы вообще не продаем такой спрей для волос.
Эва широко распахнула глаза.
– Это не спрей для волос, – сказала она с отчаянием в голосе.
Девица покраснела, взяла баллончик и сделала попытку выпустить струю над головой Эвы. Ни капли.
– Я вам дам другой, – сказала она.
– Деньги, – упрямо повторила Эва. – Я знаю вашего шефа, он всегда отдает мне деньги.
– Почему это? – спросила девица.
– Потому что я об этом прошу. Это входит в понятие хорошего обслуживания, – заявила Эва.
Девица вздохнула; она работала здесь совсем недолго, к тому же была на двадцать лет моложе Эвы. Она открыла кассу и выудила сотенную бумажку и две монетки по кроне.
– Распишитесь здесь.
Эва расписалась, взяла деньги и вышла на улицу. Она постаралась расслабиться. Теперь она сможет продержаться еще несколько дней. У нее есть сто сорок одна крона, так что она даже может позволить себе чашечку кофе в кафе в «Глассмагасинет». Если только там не придется заказывать еще что‑нибудь из еды. Она перешла на другую сторону улицы, вошла в двойные стеклянные двери, распахнувшиеся перед ней, словно приглашая. Быстро забежала в отдел, где продавались книги и канцтовары, направилась к эскалатору и вдруг заметила женщину, стоявшую у одного из стеллажей спиной к ней. Полная, темноволосая, с короткой стрижкой женщина листала какую‑то книгу. И тут она немного повернулась, оказавшись к Эве вполоборота. Прошло много лет, но Эва узнала ее. Эва остановилась, как вкопанная, она не верила собственным глазам. Вдруг она перенеслась мыслями на много лет назад, в те дни, когда ей было пятнадцать лет. Все их имущество было упаковано в коробки и погружено в грузовик. Она стояла и смотрела на него, никак не могла понять, как это все поместилось в небольшую машину, ведь и в доме, и в гараже, и в подвале было полно вещей. Они переезжали. Возникло странное ощущение, что они вообще нигде не живут. Состояние было не из приятных. Переезжать Эва не хотела. Отец ходил вокруг, у него был какой‑то бегающий взгляд, он словно боялся, что они что‑то забыли. Он наконец‑то нашел работу. Но смотреть в глаза Эве он не мог.