Лори проводила Антоньо до кромки леса и, когда он уже отошел на несколько шагов, окликнула его.
— Я забыла пожелать тебе удачи. И рассказать одну историю. Там, где я живу, только правосудие может определить — виновен человек или нет и какова степень тяжести его вины. Но у нас каждый имеет право на собственное мнение. Один подонок — это мое личное мнение — додумался, имея корыстные цели, заминировать шахту, удерживая там десяток заложников. Я взяла его, Тони, хотя мне пришлось спуститься за ним под землю на 400 метров. У меня было собственное мнение и оправданием мне служили одобрительные взгляды заложников, когда я его… Ну, не в этом суть. Я вообще не останавливаюсь на достигнутом, стараюсь совершенствоваться. Поэтому 400 метров для меня не предел. Ты понял меня, Тони? — Она дружески сунула ему кулаком в грудь. До завтра.
Глава VI
"Действительно, сумасброд", — со злостью думал Кортес об Антоньо, непроизвольно шевеля губами.
— Что вы там бормочете? — спросил командор, недовольно глядя на хмурого соратника. — Меня, что ли, ругаете?
— Нет, дон Иларио, эти слова относятся к Руису.
— Ну так выскажите их вслух! А то такое чувство, что вы с кем-то шепчетесь. Неприятно.
Командор поморщился и окинул взором удобный гамак. Но спать ему уже не хотелось. И он вновь обрушился на Кортеса:
— Вы перебили мне сон! Я вот смотрю на вас, Раул, и, ей-богу, удивляюсь, почему это я вас до сих пор терплю. Вы не сделали ещё ничего путного, разве что удачно выполнили разведывательную миссию. И то, — дон Иларио поднял указательный палец, — затеяли в храме ссору со священником. Не багровейте понапрасну, не надо, лучше вспомните слова покойного Санчо де Гаммы, упокой, Господь, его душу. В ваши планы входило мирное посещение города, а вы чуть в самом начале не пустили все в тартарары. Золото чуть было не упустили, священника чуть было… Вы понимаете меня? Вы, Раул, ходите по краю, ничуть не боясь рухнуть вниз, вместо того чтобы думать, находясь на разумном расстоянии от пропасти. Вы что, получаете от этого удовольствие?
Кортес с малиновым цветом лица скрежетал зубами. Два бледных пятна на щеках тускло отсвечивали отмороженной кожей. Да, он ходил по краю, но край этот граничил с безумием; он чувствовал — ещё несколько слов, и на него обрушится вал сумасшествия, где не будет ни громкого имени командора, ни его сурового облика; останется только худощавое тело, которое он будет кромсать кинжалом, роняя пену изо рта и смешивая её с горячей кровью. Кортес смотрел на кривляющийся рот, который плевал в него оскорбительными словами, но уже не разбирал смысла. Голова стала огромным гудящим колоколом, поглотившим все звуки. Он ещё крепче сжал позолоту рукояти… и в этот момент увидел позади командора знакомую фигуру. Огромный язык колокола с силой ударил по медной поверхности его головы, резко прекращая припадок.
— А вот и потерянное сокровище, — сквозь толщу густого воздуха услышал Кортес.
— Простите, дон Иларио, за столь поздний визит, — принес свои извинения Антоньо. — Но мне необходимо было увидеть вас ещё сегодня.
Командор зло сощурился.
— Весьма дельная вышла у вас присказка. Еще бы чуть-чуть — и вы потеряли бы сегодняшний день. Полночь на дворе! — неожиданно закричал он. И всплеснул руками. — Смотрите на него, он ещё и улыбается!
— Еще раз извините меня, дон Иларио. Но сегодня утром, когда я сам не свой очутился в темном лесу, я встретил…
— А вот и сама сказка! Ну-ну. Вы позволите, я лягу? А вы давайте, убаюкивайте меня.
— Ложитесь, — великодушно разрешил Руис. — Так вот, когда я бродил по лесу, мне неожиданно повстречался человек. Он был бледен и растрепан, а руки его тряслись.
— Очень интересно, — сказал дон Иларио, кряхтя влезая в гамак. Леший?
— Я тоже так вначале подумал. Но когда вгляделся внимательней, то узнал в этом человеке себя. Я ужаснулся! Неужели я выгляжу вот так? А видение криво улыбнулось мне и исчезло. Я сел на траву и долго думал. Лишь закат вернул меня к действительности. Дон Иларио, мое сегодняшнее поведение я приписываю ранению. Я не надломился как солдат, но во мне проснулась жалость к пленным, она и привела к такому состоянию.
— А сейчас вам не жаль пленных?
— Нет, дон Иларио.
— Вы оба психи, — рассудил командор, чувствуя, что ночь потеряна. Тихо порадовавшись, что не успел снять сапоги, он покинул гамак и зло взглянул на приятелей. — Пойдемте, посмотрим, что вас так разжалобило.
Командор раза три-четыре прошел подземным коридором, осматривая под треск факелов сидящие живые тени. Наконец, он остановился и поманил к себе Гонсало Муньоса.
— К рассвету сварите мясной бульон и накормите их. Мяса не давайте. Только к вечеру, и то по чуть-чуть. Понятно? За неделю, я думаю, они окрепнут.
— Да, сеньор, — вытянулся стражник.
Командор критически осмотрел его. Потом кивнул на детей.
— Они не сумеют самостоятельно выбраться отсюда?
— Нет, сеньор. Я вывел из строя рычаг, которым плита открывается изнутри.
— Сломали, одним словом.
— Нет, сеньор, я в любое время могу починить.
— Ну хорошо, хорошо. Идемте, господа.
Антоньо замешкался, уронив свой факел на пол подземелья. Нагнувшись, он тихо прошептал на ухо девочке лет двенадцати, старательно выговаривая заученные слова языка альмаеков:
— Я друг. Ешьте. Так велела Дила и Литуан. Скоро вы будете на свободе.
И быстро вышел.
Девочка заплакала, уткнув в ладони худенькое лицо. Великая богиня спустилась на землю и передала им весточку. Она не оставит их в беде!
— Слушайте меня, — сказала Аницу, глотая слезы, когда мрак снова окутал подземелье. — Великая Дила только что говорила со мной голосом вражьего воина. Она велит нам набраться сил и скоро освободит нас.
Легкий шелест тихих, но возбужденных голосов пролетел по мрачному коридору. И стало будто светлей от трогательной веры в святость и могущество Великой Пророчицы.
— Что, что она сказала? — послышались возгласы.
— Сказала, что она и Литуан велят нам есть и что скоро наступит освобождение. Давайте помолимся великой богине и возблагодарим небеса за это известие. Попросим прощения за то, что забыли в своем горе о её могуществе.
Дети опустились на колени и часто-часто зашептали слова молитвы, согревая жарким дыханием холодные стены. И голод, который был поначалу тягостным, а потом стал каким-то убаюкивающим, перешел в иное качество, слившись с ожиданием.
— Мы выполним первый наказ Дилы, — сказала Аницу, — восстановим свои силы, потому что мы нужны ей крепкие и здоровые. Мы будем помогать ей.
В темноте нельзя было различить высокую фигуру Аницу, но детям она представлялась сейчас стоящей. Все знали, что она готовилась стать жрицей по достижении пятнадцатилетнего возраста. Три года отделяло её от этого важного в её жизни события. Три года и пропасть случившегося почти навсегда перечеркнули цель её жизни.
— А как выглядел тот солдат? — спросил Тамелун, который ближе всех был к Аницу.
— Он такой высокий, выше других, — ответила она. — Я его хорошо запомнила. Может, утром он снова принесет нам известия от Дилы.
— И от Литуана.
— Да, и от Литуана. Он жив, живы и другие жрицы. И напрасно солдаты хотели перехитрить их.
Раздался смех, и дети, радуясь за уцелевших, заговорили, перебивая друг друга.
Едва рассвело, а Антоньо был уже в храме. Гонсало Муньос приспособил жертвенник под очаг, на котором дымился мясным ароматом большой котел. Еще один, такой же, стоял рядом. Стражник выудил из него мясо и с аппетитом чавкал.
Антоньо разложил на каменной скамье два десятка суповых чашек, предложив Муньосу кормить детей наверху.
— Ты встанешь у дверей, а я буду выводить их по двадцать человек.
— Хорошо, сеньор, — сказал пожилой стражник и добавил: — У вас доброе сердце.