Глава двадцать шестая

Киран

День двадцать пятый

Новый Год

Фрагменты кошмара вырывают меня из сна, и когда я отрываю глаза, то ощущаю себя дезориентированным. Мое зрение затуманено, но даже сейчас я могу сказать, что нахожусь не в постели Ривера.

Ах, ну да.

Форт из одеял.

Я напрягаюсь. У меня не было кошмаров с той самой ночи, как я лег спать в комнате Рива. Видимо, мой разум умолял о капле покоя. После этого мы каждую ночь проводили вместе. И по какой-то неведомой причине кошмары не приходили.

Как будто демоны не могли меня найти, когда Рив находился рядом.

К горлу поступает чувство вины. Я думаю о тех ночах, когда своими воплями не давал Риверу спать.

Он был так ко мне добр, хотя я не заслуживаю его доброты.

Перекатываясь на бок, я молюсь всем Богам, чтобы те не дали Риверу проснуться, пока я сражаюсь с воспоминаниями, которые преследуют меня даже во сне. На улице еще темно, а значит, наверняка, прошло всего пару часов, с тех пор, как мы уснули. Возможно, сейчас часа три или начало четвёртого. Но даже в темноте ночи, я, как правило, вижу или слышу Рива. Он как яркое пятно в моей мрачной реальности. Успокаивающая мелодия в моем безмолвном мире.

Рив просто существует на другой частоте.

Протянув руку, я нахожу одеяла рядом с собой пустыми, но теплыми.

— Рив? — зову я его.

Мой голос хриплый, и я надеюсь, что он такой не из-за криков во сне.

— Я здесь, — шепчет Ривер у входа в наш временный форт.

Я поднимаю голову и вижу его темную фигуру, сидящую на корточках в одном нижнем белье. Подползая ближе, я быстро прижимаюсь к нему, наслаждаясь теплом и покоем, которые мне дарит его тело, когда Ривер обнимает меня в ответ. Твердые мышцы прижимаются к моим, и я провожу пальцами по его прессу, прослеживая каждую ямку.

Благодаря ощущению комфорта и неги, курсирующих между нами, мое бешенное сердцебиение начинает постепенно снижаться. Все потому, что Ривер здесь, обнимает меня, оберегает даже от самого себя. Ощущение, без которого я больше не представляю свою жизнь.

И этот факт пугает меня до смерти.

В какой-то момент Ривер стал для меня необходимостью, хотя никогда не должен был быть кем-то, кроме врага.

— Куда ты ходил?

— Почистить зубы, потому что я был немного занят перед тем, как мы легли спать, и забыл, — бормочет он, касаясь губами моего лба.

— Так поздно?

На мгновение Ривер замолкает:

— Ага. Ты вроде как разбудил меня, — медленно произносит он. — Но все в порядке. Я не против.

Как я и боялся.

— Прости, — бормочу я, прижимаясь щекой к его груди.

Между нами воцаряется тишина. Ничего, кроме звуков нашего дыхания и мягких битов музыки, доносящихся с кухни. Как раз в тот момент, когда я думаю, что Рив на мне вырубился, доносится его успокаивающий голос:

— Ты когда-нибудь расскажешь мне, о чем эти кошмары?

Я замираю.

Черт.

Они стали моим несчастьем с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. И преследуют меня из ночи в ночь. Кажется, я могу сосчитать по пальцам, сколько раз спал без них.

Семь ночей без кошмаров были на прошлой неделе, когда я спал в комнате Ривера.

В восемнадцать к моей жизни и снам прибавился новый кошмар. Он начал сниться с той ночи, когда мой друг, Дикон, умер от передозировки кокса, который много лет управлял моей жизнью.

Так что теперь кошмары приходят по очереди, и я никогда не знаю, который из них увижу.

Я делаю глубокий вдох, вдыхая запах Ривера, чтобы успокоиться.

Свою историю мне довелось рассказать лишь дважды.

Один раз человеку, которому я доверил свою жизнь, но больше не имею отношений.

И еще один — человеку, который предал меня самым ужасным образом.

По какой-то причине я обнаруживаю, что открываю свой рот и душу, чтобы поделиться с Ривером одной из своих самых темных тайн:

— Мне было девять с половиной, когда отчим впервые начал ко мне приставать, — тихо говорю я. Так тихо, что если бы Рив не находился рядом, то ничего бы не услышал. Мои слова утонули бы в звуках «You Found Me», The Fray, слабо играющих из динамика. — Ривер напрягается, обдумывая мои слова, но затем быстро расслабляется, начиная поглаживать пальцами мои волосы. Меня пронзает желание уткнуться носом в его грудь, но если не расскажу сейчас, то никогда этого не сделаю. Поэтому я делаю глубокий вдох и продолжаю: — Сначала это были только руки. Он дрочил мне, а потом заставлял делать то же самое с ним. Было не так уж плохо. Не то чтобы я понимал, что происходит. Впрочем, довольно скоро все изменилось. Отчим хотел большего, какими бы извращенными не считались его желания. Он хотел, чтобы я сосал ему, и наоборот. — Я прикусываю губу, пытаясь сдержать жгучие слезы. — Мне было десять, когда я впервые узнал, какая сперма на вкус.

— Рейн... — начинает Ривер, но я качаю головой, отстраняясь.

Мое движение отвлекает его достаточно, чтобы он позволил мне продолжить:

— Он был вполне удовлетворен этим еще год или около того. Но время шло, и пока отчим сосал мне, то постепенно начал добавлять свои пальцы. Вместе мы узнали, что мне нравится массаж простаты задолго до наступления половой зрелости. То, о чем я не должен был узнать еще ближайшие четыре или пять лет. — Я делаю паузу, чтобы вдохнуть мужской запах цитрусовых и соли, исходящий от Ривера, а он начинает выводить узоры подушечками указательного и среднего пальцев на моем лбу, разглаживая морщинки. Даже в такой момент я не могу не наслаждаться покоем, который дарят мне эти прикосновения. Пусть даже на мгновение. Мое горло сжимается от слов, которые должны последовать дальше. Слова, которые я никогда не смогу забрать назад, после того как они прозвучат. — На двенадцатый день рождения, моим подарком стал анальный секс. Я пытался его остановить. Но мои усилия оказались тщетны, так как в том возрасте я был еще очень мал и ничего не мог сделать. Только просить и умолять. У меня не было ни единого шанса. Отчим нагнул меня, приковал наручниками к изножью их с матерью кровати и грубо трахнул. — Мышца на лице дергается, пока я продолжаю выдавливать слова, пытаясь сосредоточиться на звуке глубокого дыхания Ривера. — Боже, как же мне было больно. Конечно, перед этим он растянул меня пальцами. Но мне было всего двенадцать. А вскоре, может, через неделю или две, отчим заставил меня трахнуть его самого. — Я издаю невеселый смешок. — Это мне нравилось гораздо больше, чем ощущать ублюдка в себе. По крайней мере, я мог трахнуть его также жестко и быстро, чтобы он почувствовал хотя бы каплю боли, которую причинял мне. И знаешь, что? Мне понравилось, как будто ненависти к себе и так было недостаточно. — Мой голос срывается на последних двух словах.

Вот они, мои стыд и горечь. Лежат как на ладони. По крайней мере, те, которыми я готов поделиться.

Риверу не нужно знать о череде девушек, с которыми я спал, когда мне исполнилось четырнадцать, лишь бы только заглушить боль. Ему не нужно знать, что я топил демонов, вызванных этим ублюдком, в таблетках, дури и выпивке, чуть не потеряв стипендию Клемсона. Как и не нужно знать о том, что истинная причина, по которой я сменил университет в середине своей карьеры, заключалась в очередном побеге от реальности. Ему не нужно знать, что за несколько недель до того, как мне предложили этот перевод, я был готов совершить самоубийство и, наконец, сбежать навсегда.

Риву не нужно знать, что я смотрел в дуло пистолета...и, черт возьми, не смог нажать на курок.

Ему не нужно знать, что он был прав. Я чертов трус.

Риву не нужно это слышать.

Не сегодня.

Никогда.

— Когда все прекратилось? — тихо спрашивает Ривер после молчания, которое кажется вечностью.

— Когда мне исполнилось четырнадцать. Я достаточно вырос за лето перед старшей школой благодаря футбольному тренировочному лагерю. Однажды ночью отчим снова ко мне пришел, и когда я начал сопротивляться, то сумел от него отбиться. Отправил в больницу с парой сломанных ребер.

— И он больше никогда не пытался?

Я киваю:

— Но было уже слишком поздно. Он забрал мои первые ощущения. Каждое из них.

Я прижимаюсь лбом к лбу Ривера. Закрывая глаза, я улучаю момент, чтобы просто дрейфовать.

Быть здесь.

С ним.

Только вдвоем.

— Но он ведь забрал не все. Ему не достался твой первый поцелуй. Он не был тем, от кого твое сердце выпрыгивало из груди. Он не стал твоей первой любовью. И определенно не получит ни одного из твоих поцелуев, — шепчет Рив, его теплое мятное дыхание обдувает мои губы.

— Возможно, это и правда. Но он отнял у меня все. Не только мои первые ощущения. Он забрал мой рассудок. Заставил меня сомневаться во всем, что касалось моей идентичности. Кем я являюсь как мужчина. Что мне нравится, когда дело доходит до секса. Кого я... — Я обрываю себя, прежде чем произнести слово «люблю».

Ривер снова и снова проводит пальцами по моим волосам и нежно целует меня в шею:

— Ужасно слышать, что все это случилось с тобой, Рейн. Я мог бы сказать, что ты стал сильнее, но думаю, тебе не хотелось бы это слышать.

— И ты бы оказался прав, — бормочу я, играя с пальцами его руки. — Мне не нужно было становиться сильнее. Я был всего лишь ребенком. Мне просто…

— Хотелось заботы.

Я отстраняюсь, и мои глаза встречаются с его бирюзовыми. В них я вижу то родство и понимание, которого никогда не испытывал в своей проклятой жизни. Откуда Ривер знает, о чем я думал и что хотел сказать? Наверное, никогда не пойму.

Наш частый секс тут не при чем. Как и то, что мы оба относимся к секс-меньшинству, которого так стараются избегать, хотя лишь один из нас честен с самим собой.

Все это могло бы нас сблизить. Но наша связь гораздо глубже.

Ривер попал в мою кровь.

Он отодвинул слои, до которых никто не осмеливался дотронуться.

Рив терпит мою капризный характер почти четыре недели в лесу посреди гребаных гор.

Он видел хорошее, плохое и отвратительное. И остался.

Не то чтобы у него имелся выбор. Но ему не нужно было прилагать столько усилий.