– Пойду, воротка излажу, а то что-то вроде как покосились.
– Давай, – залезая на полати вздремнуть, благостно кивнул Митрич.
Выйдя во двор, Раничев, щурясь о солнца, направился к воротам – не то, чтобы они требовали немедленного ремонта, так, кое-что подправить, а заодно обдумать услышенную на торгу новость.
Пару раз стукнув молотком по гвоздю, Иван присел на лежавшее у ворот бревно. Итак, вот он, новый дерзкий налет. Действительно, дерзкий – ограбленный Федька-то был не простым офеней, а контрагентом местных ювелиров. Доставлял им золото, серебришко, камешки – охрану имел соответственную, да и о том, чем занимается да когда и куда едет – не болтал почем зря, мужиком был хитрым, прижимистым. Значит, кто-то оказался более хитрым. Свои? Или пришельцы? Оглянувшись, Раничев вышел за ворота и поспешно направился к старой башне – не так и далеко было идти. Пройдя Кузнецкую слободу, он свернул в безымянный переулок – узкий и сильно пахнущий навозом – и, обойдя башню, выстроенную еще во времена Ярослава Мудрого, выбрался на пустырь. Огляделся – нет ли стражников или дьяков, такое убийство – это не хухры-мухры! Все должны зашевелиться, и дьяки, и воевода. Иван на миг пожалел, что не может просто зайти на воеводский двор и все узнать – Хвостин не исключал, что воевода связан с литовцами, и, вполне вероятно, так оно и было, вернее, могло быть.
Иван отыскал таки подсохшие бурые лужицы – ага, вон и кусты примяты, а вон и чья-то слетевшая с головы шапка. А гильз-то вокруг не видать! Раничев облазил все кусты, исцарапался, но так и не нашел ни одной гильзы. Интересно… Что же, выходит, пустышка? Или через Проньку – предусматривался и такой вариант – запросить Хвостина, чтобы срочно прислал кого-нибудь осмотреть трупы? Нет, вряд ли Хвостин успеет. Да и до связи еще три дня – Пронька придет в пятницу, будет дожидаться у торга. Нет, не успеть… Поискать еще? Иван опустился на колени, и вдруг услышал свист. Обернулся – свистел мальчишка лет десяти, мелкий, с грязной хитроватой рожицей, чем-то похожий на нахохлившегося воробья.
– Не свисти, пацан, денег не будет, – поднимаясь на ноги, усмехнулся Раничев.
Пацан нарочно свистнул, приложив к губам что-то блестящее, и, показав язык, сверкая пятками, помчался в кусты.
– Эй, парень! – вдруг осенило Ивана. – А ну постой!
Он нагнал пацаненка в три прыжка, схватил за шкрябень. Мальчонка заплакал:
– Пусти-и-и, дяденька!
Иван молча показал кулак, и пацан тут же притих.
– Ну-ка, свистни еще, – попросил Раничев.
Мальчишка поднес к потрескавшимся от ветра губам зажатую в кулаке гильзу…
– Где взял?
– А вона нашел, за башней!
– Что, только одну? – Иван удивленно взглянул на парня.
– Не, дяденька, – засмеялся тот. – Тамоку много таких было… Ребята все разобрали – эки свистульки. Три таких завсегда на лошадиную бабку обменять можно!
– Да ладно врать-то!
– Христом Богом клянуся!
– Послушай-ка, – задумчиво протянул вдруг Иван. – Серебряху заработать хочешь?
– Ну? – шкет оживился.
– Загну! – Раничев щелкнул его по лбу. – Вот что, спроси у пацанов, кто, где, и когда отыскивал вот такие штучки, – он показал на гильзу.
– Всего-то? – улыбнулся мальчишка. – А ты не обманешь, дяденька?
– Не обману, не переживай, чадо! Вот тебе задаток, – Иван протянул пацаненку несколько мелких медных монет. – Завтра, сразу после вечерни, жду тебя у часовни Зосимы-старца.
Пацан не обманул, пришел. Вручив парню серебряную денгу, Раничев опасался теперь, как бы не забыть все сообщенные сведения, весьма неожиданные. Складывалось такое впечатление, что гильзы были разбросаны буквально по всему городу, от северных ворот до южных. Правда, не так их было и много… Да и гильзы-то – из под пистолетных патронов, вовсе не обязательно выстреливать такие из ППШ. Да ежели по таким приметам искать – к лету не сыщешь. Что же делать-то, однако? Что же делать?
А ведь они должны как-то получать информацию! Не святым же духом вызнали о Федьке? Значит, иногда они все же выбираются в город, возможно даже, из чистого любопытства, с кем-то встречаются, может быть, даже запросто ходят по улицам в свободное от грабежей время. Есть у них где-нибудь свой человечек? Очень даже возможно. А возможно и нет. Ведь сам-то он, Раничев, почерпнул все сведения об убитом Федьке и ювелирах, просто-напросто шатаясь по рынку. Почему бы и тем так не сделать?
Назавтра, обнаружив на торжище давешнего знакомого шкета – звали его Васькой, Иван незаметно позвал пацаненка. Встали у последних рядков, Васька глядел радостно, с надеждой на еще одну серебряху за пустяшную просьбу. И ведь не обманулся!
– Что значит «странные», дядечка? – задумчиво наморщив нос, переспросил он.
– Ну, такие, не похожие на всех.
– Немцы, что ли?
– Сам ты немец, говорю же – непохожие.
Раничев неожиданно рассмеялся, больно уж их разговор напоминал знаменитый диалог из фильма «Джентльмены удачи».
Даже Васька удивился:
– Чего лыбишься, дядя?
– В общем, так, – оглянувшись, Иван наклонился к мальчишке. – Сам или через дружков своих, но вызнай – мало ли, кто слова какие непонятные произносит или ведет себя не так, как все. Где угодно – на улице, на торжище, в корчмах… Заплачу щедро, понял?
– Да уж как не понять?! – пацан весело сверкнул глазенками. – И не жаль тебе серебрях, дядько Иван?
Иван улыбнулся:
– Для хорошего дела не жаль. Ну беги, чего встал?
– Завтра тут же встретимся?
– Ишь ты, быстрый зело. К завтрему вряд ли успеешь. Давай дня через три, на Параскеву Пятницу.
– На Параскеву? Договорились, дядько Иване!
– Не забудь только.
– Да уж не забуду – Параскевия Пятница – Христовым страстям причастница!
В пятницу, четырнадцатого октября, в месяц грязник или позимник, как его еще называли на Руси, на Преподобную Параскеву, уже после вечерни Раничев получил требуемые сведения и, честно расплатившись с Васькой, побыстрее поспешил на постоялый двор – там он давно уже отгородил себе угол за печкой – небольшой столик да покрытая сварой собачьей шкурой лавка. Дождался, пока хозяин уснет – да и чего дожидаться-то было? – Митрич, едва пришел из церкви, так и завалился спать, не снимая сермяги. Умаялся, видать, дед, да еще и выпил. Иван зажег от печных углей вставленную в светец лучину, прислушался. За стеной, укладываясь, возились постояльцы, приехавшие в город к празднику – мастеровые-оброчники из близлежащих вотчин, крестьяне, привезшие на рынок нехитрую снедь, пара странствующих монахов. Слышно было, как один из странников – Иван запомнил уже его скрипучий, чуть надтреснутый голос, строго отчитывает Акулину:
– Ой понапрасну ты прясть вздумала, девка, ой понапрасну! Греха не боишься?
– Эт в чем же грех-то?
Раничев так и представил, как сейчас подбоченилась Акулина – девка вполне здоровенная, из тех, что коня на скаку остановит и в горящую избу войдет. Ой, монашек, монашек, по лезвию ходишь. Не дай Боже, осердится девица, так треснет – долго потом кувыркаться будешь! Как тот заезжий лошадник, что третьего дня охальничать вздумал. Сразу за ворота вылетел, паразит, да еще не сразу и встал – удар у Акулины сильный! Всем взяла девка – и сильна, и статна, и не зла, и прясть да стряпать умеет, только вот ума Бог не дал – хоть, может, то и к лучшему? Для такой жизни – стряпать да с печкой возиться – к чему большой ум-то? Раничев с Акулиной ладил, хоть и видел, как та, науськанная Митричем, старалась понравиться – то положит в миску кусок понаваристей, то невзначай прижмется. Добрая девка, хоть и не во вкусе Ивана – больно уж мощная, почти что без талии фигура, здоровенная грудь и круглое курносое, усыпанное многочисленными веснушками, лицо… впрочем, вполне милое. Воспитанная истинно в народном духе, Акулина, несмотря на то, что ей вот-вот должно было стукнуть семнадцать, истово блюла свою честь, чем очень гордилась, и Раничев не без основания полагал, что тот, кто порушит эту девичью честь, и будет первым (а может, и единственным) кандидатом в супруги.