∙ ГЛАВА 17 ∙ Лиам
Я нахожу ее в одной из гостевых комнат, свернувшуюся калачиком на кровати в темноте. Она укуталась в меховой плед, который сняла со стула у камина. Судя по всему, она не хотела забираться под одеяло, потому что это стало бы обязательством остаться. Кроме того, так было бы легче заснуть и стать уязвимой.
Как будто рядом со мной ее кто-то мог обидеть. Как будто я не убью любого, кто посмеет хотя бы бросить на нее неверный взгляд.
Я пытаюсь подхватить ее на руки, но она перекатывается на другой бок.
— Если ты находишься под этой крышей, то спишь в моей постели.
— Тогда, возможно, мне не следует находиться под этой крышей, — тихо и ровно парирует она.
В моей груди вспыхивает раздражение. Я не утруждаю себя дальнейшим разговором, потому что мы снова начнем спорить. Поэтому просто притягиваю ее обратно к краю кровати и беру на руки.
— Это просто смешно, — бормочет она, но не сопротивляется. Она прячет свое лицо в изгибе моей шеи и позволяет мне отнести ее обратно в спальню, притихшую и сонную, прижимаясь пышным и теплым телом к моей груди.
Когда я укладываю ее на кровать, она снова сворачивается клубочком и смотрит на меня из-под края мехового покрывала. Я знаю, что она пытается выглядеть взбешенной, но глаза женщины еще не были настолько мягкими, как при взгляде на мужчину, который только что заставил ее кончить.
Мои губы изгибаются. Со слабым чувством удивления я понимаю, что улыбаюсь.
Ослабляя галстук, я смотрю на нее сверху вниз.
— Ты выкрикивала мое имя.
Она закатывает глаза, потом крепко их зажмуривает.
— Вот это самомнение, — хмыкает она.
— Оба раза.
— Было бы здорово, если бы ты решил помолчать.
Я стягиваю через голову галстук и бросаю его на пол. Затем скидываю пиджак и отбрасываю его в сторону. Сбрасываю туфли и вытаскиваю ремень. Когда я расстегиваю рубашку, Тру открывает глаза. Она наблюдает, как я снимаю рубашку и позволяю упасть ей поверх пиджака.
Девушка прикусывает губу, а ее зрачки расширяются.
Я стою неподвижно, позволяя ей любоваться своим обнаженным телом. Свет в комнате приглушен, но его достаточно, чтобы она видела.
Татуировки. Мышцы.
Шрамы.
Тру резко садится. Меховая накидка соскальзывает с ее плеч до талии, обнажая грудь, но она этого не замечает. Она слишком занята изучением меня.
Через мгновение она протягивает руку и прикасается ко мне.
Кончиком пальца она прослеживает шрам на моей грудной клетке. Хотя сейчас он практически белый, но такой же плотный и злобный, как и в день, когда его сделали.
— Наверное, тебе было больно, — говорит она.
— Да.
Она смотрит на меня снизу вверх, изучая выражение моего лица, а затем снова опускает взгляд на мою грудь. Тру скользит пальцем вниз по моим ребрам и животу к рубцу около талии.
— А это что?
— Это тоже было не щекотно.
Ее глаза вспыхивают и встречаются с моими.
— Не смешно, — злится она.
Она серьезна и неподвижна, ее глаза затуманены каким-то плохим воспоминанием, которое не имеет ничего общего с отметинами на моей коже.
Я обхватываю ее подбородок и провожу большим пальцем по скуле, желая, чтобы это страдальческое выражение в ее глазах исчезло, желая толкнуть ее обратно на матрас и снова войти в нее, заставить выкрикивать мое имя до осипшего голоса.
Желая сделать ее своей навсегда, чего никогда не произойдет.
С усилием я отбрасываю все эти конкурирующие эмоции в сторону.
— Ты действительно хочешь знать?
— Да, — приглушенно отвечает она.
— Этот шрам от деревянного колышка.
Она отдергивает руку, как будто обожглась.
— Колышка? — повторяет она.
Из-за того, как испуганно она выглядит, я жалею, что не солгал.
— Скажем так, я не споткнулся и не упал на него. На этом и остановимся.
Когда она в ужасе изучает этот узел, я опускаюсь на колени между ее ног и обхватываю ее лицо обеими руками.
— Это было очень давно. Я был совсем мальчишкой.
— Мальчишкой. — Ее лицо бледнеет.
— Прости. Я не хотел тебя расстраивать.
Она смотрит на меня, как на полного идиота. Что сбивает меня с толку.
— Лиам. Я вовсе не расстроена. Я в бешенстве. Какой зверь воткнул кол в живот мальчишке? — рычит она. — Пожалуйста, успокой меня и скажи, что он провел остаток своей жизни в тюрьме.
Я отвечаю, не задумываясь:
— Нет. Я убил его. Но позже, когда уже вырос.
Она смотрит мне в глаза свирепым взглядом. После безмолвной, мучительной тишины она тихо говорит:
— Я рада.
До меня сразу доходит несколько вещей. Во-первых, я продолжаю ее недооценивать. Во-вторых, Деклан был прав: она гораздо крепче, чем кажется.
В-третьих, я солгал, когда сказал ей, что влюбленность — это роскошь, которую я себе не позволяю, потому что я так быстро соскальзываю вниз по этому каткому склону, что, возможно, уже невозможно остановиться.
— Почему это тебя радует? — глухо спрашиваю я.
— Ну, не знаю. — Она делает паузу, размышляя. — Может быть потому, что правосудие так редко свершается, что действительно радуешься, когда оно, наконец, происходит.
— По-твоему, мой поступок справедлив после того, что он сделал со мной?
— Я думаю, что человек, который смог так поступить с ребенком, совершал гораздо худшие вещи, — без заминок тараторит она.
Тут она совершенно права. Человек, вонзивший кол в мое тело, был одним из самых злых людей, которых я когда-либо встречал. По сей день.
— Итак, — внезапно начинает она. — Это твое «я и есть мафия». Давай поговорим об этом.
Я привстаю, чтобы оседлать ее ноги, и упираюсь локтями по обе стороны ее головы.
— Чем меньше знаешь, детка, тем крепче спишь.
Мы находимся нос к носу, поэтому я ясно вижу, как на нее влияет то, что я называю ее «деткой». Она обожает это и с равной силой раздражается. Ее реакция настолько классическая, что мне приходится сжать губы, чтобы не рассмеяться.
— Мое представление о боссе мафии состоит в том, что он договаривается со своими врагами и поставляет наркотики, оружие и проституток. Ты этим занимаешься?
Она упрямо смотрит на меня. Я чувствую теплую вспышку гордости. Из нее получится отличный адвокат.
— Нет.
Какое-то время она раздумывает над искренностью моего ответа.
— Чувствуется мне, что дело тут в семантике. Позволь мне перефразировать. Это то, чем занимаются другие люди за тебя?
Проклятье. Из нее получится потрясающий адвокат.
Не представляю почему, но это меня возбуждает.
— Я больше не пачкаю руки.
— В смысле? — она ждет объяснений, приподняв одну бровь.
Я опускаю голову и втягиваю носом аромат ее кожи. Когда я нежно целую ее в ключицу, она вздрагивает. Мой член становится все тверже.
— Генеральный директор занимается общей картиной. Ростом. Долей на рынке. Оптимизацией операций с целью максимизации прибыльности. Он не снабжает полки и не доставляет продукты.
— В твоих устах это звучит так по-корпоративному.
— Так оно и есть.
Когда я поднимаю голову и смотрю на нее сверху вниз, она обвивает руками мои плечи и вглядывается в мои глаза.
— Это еще не все, правда? — шепчет она.
— О чем ты? — я хмурюсь.
Она наклоняет голову, скользя взглядом по моему лицу, прежде чем ответить. Когда она это делает, ее тон становится задумчивым.
— Есть еще что-то, о чем ты мне не говоришь. Ты хранишь и другие тайны.
Я замираю. Мое сердце перестает биться. Кровь в венах превращается в лед.
— Я права? — спрашивает она.
Успокойся. Она ничего не знает.
— Я же сказал... Меньше знаешь — крепче спишь. Конец разговора.
— Если ты думаешь, что это конец разговора, то ты меня совсем не знаешь.
Черт бы побрал эти пронзительные зеленые глаза. Эта женщина видит насквозь.
Я скатываюсь с нее и сажусь на край кровати.
Она тоже садится, но больше не смотрит мне в лицо. Она смотрит на мою голую спину.
— Лиам, — ахает она. — Боже. Что с тобой случилось?
Жизнь пыталась убить меня, но я не умер.
Хоть и молил о смерти.
Ей потребуется какое-то объяснение, чтобы удовлетворить свое любопытство, но будь я проклят, если расскажу все отвратительные подробности о том, как добрался из пункта А в пункт Б. И вообще, это займет слишком много времени. Да и это не имеет значения.
Я тот, кто я есть, независимо от того, как таковым стал.
— Не надо меня жалеть, — спокойно прошу я.
— О, поверь, меньше всего я чувствую жалость, — резко парирует она. Когда я смотрю на нее, она пронзает меня своим взглядом. — Ты был внутри меня, следовательно, я буду задавать вопросы, а ты будешь на них отвечать. Ты не имеешь права отгородиться от меня и вести себя так, будто я раздражаю тебя своим беспокойством.
Еще никогда мне не встречалась женщина, которая была бы в равной степени соленой и сладкой.
Я на мгновение задумываюсь, могут ли волк и львица быть счастливы вместе, но тут же отбрасываю эту нелепую мысль.
— Если я не отвечу на твой вопрос, то только потому, что знание ответа подставит тебя под угрозу. А лгать только для того, чтобы ты почувствовала себя лучше, я не стану.
И снова мы играем в гляделки. Я могу сказать, что она не в восторге от этого объяснения, но она принимает его. Неохотно.
Но если моя эрекция станет еще сильнее, она разорвет шов на моих штанах.
Удерживая ее взгляд, я тихо говорю:
— А теперь ложись и раздвинь ноги.
Наступает долгий момент гробовой тишины, во время которой Тру решает, будет ли она подчиняться моей команде или нет. Нетерпение впивается в меня когтями.
— Если ты не послушаешься, я перекину тебя через колени и отшлепаю твою задницу до красноты.
Ее глаза вспыхивают от возмущения.
— Ты не посмеешь!
— Рискнешь проверить?
Теперь она не только разозлилась, но и завелась. Ей нравится эта идея. И в равной степени бесит.
Когда она облизывает губы, мне хочется броситься на нее. Но я держу себя в руках и жду ее решения, стиснув зубы.
Я почти теряю остатки самоконтроля, стоит ей одним плавным движением откинуться на матрас и поднять руки наверх.
Я смотрю, как она неглубоко дыша и настороженно наблюдая за мной, все еще сжимает колени вместе. Ее волосы растеклись по шелковому пододеяльнику, а гладкая обнаженная кожа сияет. Меня охватывает чувство собственности, гораздо более темное и сильное, чем все, что я чувствовал к ней раньше.