Вот он, укус змеи, – подумал Александр, – даже если он смертелен, мне плевать. Могу ли я контролировать себя? (Он поднес ладонь к лицу, сжал и разжал кулак.) Да, могу. Тело подчинялось, хотя все движения были все еще затуманены злобой. Он прошел вдоль забора метров сто и остановился, наблюдая висящее над крышей домика прекрасное фиолетовое цветение дикой яблони. Две ветви цвета свежей крови. Каштаны положили ему на плечи полупрозрачные тени. Он вдыхал красоту, изгоняя из себя злобу. С каждым днем все труднее терпеть. Это – как боль, которая бьет и бьет в одну точку: сначала ты спокоен и полон уверенности (боль, которая бьет в одну точку – в старину такой пыткой сводили с ума), но вот боль пробивает в твоей уверенности отверстие и уверенность начинает вытекать. И ты становишься совсем пустым, ты начинаешь кричать и рваться, громыхая в собственной пустоте, и, в конце концов, разваливаешься на осколки, каждый из которых плавится от боли и извивается, как перерезанный дождевой червь. С каждым днем все труднее терпеть обнаглевшую мразь, которая сжимает вокруг тебя свои кольца. Порядочных людей осталось так мало, что, кажется, живешь на планете негодяев. Когда это подходит слишком близко, ты не выдерживаешь, срываешься, становишься таким же, как они.
– Молодой человек! – перед ним стояла женщина, – молодой человек, помогите мне, пожалуйста, у меня такая маленькая пенсия…
Александр поискал одной рукой в кармане, но ничего не нашел. Злоба уже почти прошла, он хотел помочь этой женщине и было стыдно, что помочь не может. У нее не только маленькая пенсия, у нее интеллигентное лицо и робкий голос привычно порядочного человека. Пожалуй, я преувеличил, думая о планете негодяев.
Порядочные люди просто не видны за спинами остальных. Вскоре я буду встречать нищих, говорящих по-французски: «Мсье, же не манж па си жюр», – и это будет правдой…
Только подходя к станции метро, он заметил, что держит в руке деньги – вот почему женщина просила о помощи. Он выбросил деньги в урну. Милиционер, стоявший невдалеке, взглянул на него с профессиональным подозрением. Александр ужаснулся, почувствовав, как вновь набухла ядом его душа. Если бы милиционер подошел сейчас, то… Слава Богу, не подошел.
Он спустился в метро; в каменном переходе играла музыка, продавали гвоздики. Это именно то, что нужно. Цветок он подарит Катюше, малышка как-то призналась, что больше всего любит гвоздики.
По просторной платформе станции пробежал нищий замазурка лет восьми, пнул ногой конкурентку – взрослую, полупарализованню нищую в красном платке. Та закатила глаза и упала. Маленький отбежал и занялся делом. Он обошел стороной несколько человек, которые выглядели состоятельными, и прилип к бедной старушке.
Именно так и говорил Заратустра: «Я не настолько беден, чтобы подавать милостыню». Бедные подают чаще.
– А где же твоя мама? – спрашивала старушка.
Господи, как глупы бывают люди.
– А мама сгорела, а папа заболел и умер, а из дома прогнали, осталось четверо детей… – заныл малявка, привычно подделывая невесть какой акцент.
Старушка стала доставать деньги.
– Нет, не надо, бабушка, у вас и так мало…
Старушка добавила еще.
Александр отошел на край платформы. Еще немного – и он не выдержал бы.
Нет, никогда здесь не будет нищих, говорящих по-французски – слишком велика конкуренция.
Рядом стала женщина и оперлась на перила, попробовав рукой их прочность.
Заложила ногу за ногу. Еще минута – и я убью ее за эту позу, – подумал Александр, – столкну под поезд. Вот просто так, подойду и столкну. За всех. За них. За себя. Женщина отошла, будто почуяла беду.
Потом он долго ехал темными подземными склепами, бросающими в глаза то гирлянды неуловимо-быстрых фонариков, то слепые провалы с дальними поездами, несущимися навстречу, то просто серые неотчетливые полосы. Змеиный яд осел, как пена в кружке, но не исчез. Александр чувствовал его, глядя на локти перед своим лицом, слыша чужие глупые разговоры, ощущая толчки человеческой массы, продавливающейся к дверям.
Катюша сидела на подоконнике. Невысокие липки у нижних этажей, голые, мокрые и неприятные до сих пор, превратились в волнистые живые холмики – они успели зазеленеть за несколько дней. Дальняя травяная лужайка с грязной дорожкой наискосок на глазах из желтой превращалась в зеленую, покрытую воздушной пеной мыльных шариков. Катюша знала, что это закрываются одуванчики, чувствуя приближение темноты.
– Про того, которого вернулся, про того, чьи песни берегла, – напевала она знакомую песенку.
Она заметила его издалека, как всегда, она всегда ждала, что он появится – там, на повороте, у столба с синим треугольником, у широко свисающей ивы, серой, желтой, и совсем зеленой теперь. Мама сказала называть его «папой», но Катюша пока только примеряла это слово, не решаясь произнести. Дядя Саша не приходил целых две недели, со дня ее рождения. Тогда он подарил Пушистика. Пушистик похож на маленького медвежонка, но лучше; за две недели он научился ходить по клавишам пианино – Катюша сама его научила. Правда, ни слуха, ни понимания музыки Пушистик не проявил. Еще Пушистик научился хватать всех за ноги и этому Катюша тоже научила его сама.
Катюша подбежала к двери и, постояв немного, – чуть меньше чем нужно – отперла замки. Папа пришел ко мне, потому что у него гвоздика. Я просила такую. Дверь слегка провалилась внутрь, подул ветерок. Катюша ждала. Тишина.
Голос на третьем этаже. Снова тишина. Вот они – его шаги. Катюша пробежала в спальню и спряталась за дверью. Она присела на корточки. Два комара, прилепившиеся на обоях прямо перед глазами, не обращали на нее внимания.
Наверное, они не боялись маленьких. Катюша дунула, но комары сидели прочно.
Дверь квартиры номер 39 была открыта.
Знакомые шаги в комнате; Катюша приподнялась, готовая броситься навстречу, но услышала чужое имя и будто наткнулась на стену.
– Марина? – Александр прошел несколько шагов, вернулся и запер дверь, – Марина?
Квартира была пуста. Маленькая кухня, широко открытое окно, неубранный стол, пыль на батарее. Разочарование и легкое чувство опасности, всплывающее неизвестно из каких глубин – из темных галерей подсознания.
Он вошел в кухню, почему-то стараясь ступать негромко.
Прислушиваясь, набрал воду в пластмассовую бутылочку и поставил на стол розовую гвоздику, принесенную с собой. Рядом положил кулечек с ягодами малины, вспотевшими от собственной чистоты и свежести. Он гордился собой: достать малину в это время года почти невозможно. На фоне холодной голубизны стен гвоздика смотрелась трогательно – маленькое воздушное пятнышко красоты. За окном кружились голуби. Нечто странное ощущалось в их движении, но Александр не успел задуматься – что. После, когда все разрушено, мы еще долго можем вспоминать, что же помешало уже почти осязаемому счастью, и тогда нас удивляет малость и случайность причины победившего зла. Между тем, зло не случайно, иначе бы оно не побеждало так часто. Но как найти его настоящую причину?
Подходя к окну, Александр наступил на котенка.
Пушистик рванулся с воющим вскриком, вспрыгнул на стул и оттуда на подоконник. Изогнувшись, он вдавливал свое маленькое тело в свежепокрашенный угол рамы и низко рычал.
– Иди сюда, ну, иди, упадешь, – Александр медленно протягивал ладонь, удивляясь изменению ласкового комочка, мгновенно ставшего зверем. Вибрирующий предостерегающий звук опустился, затем прокатился вверх, превратившись на мгновение в мелодичную трель и оборвался. Сантиметр. Еще сантиметр. Еще. Краем, самой границей сознания, Александр отметил, как сзади скрипнула дверь; легкое колебание воздуха вошло и уснуло на шее котенка. Еще сантиметр…
Взметнувшись мгновенным, четким, неуловимым движением, движением миллионов древних поколений, зверь вонзился в его ладонь. Боль пришла позже, с заметной задержкой. Вначале Александр увидел, как клыки входят в мягкую кожу. Затем с холодным изумлением ощутил, как боль поднимается вдоль его руки. Боль достигла плеча и прыгнула, зажглась в мозгу ярким красным фонариком, рассыпалась гаснущими звездами фейерверка. Александр ударил, сталкивая зверя в пустоту. планирующие голуби расступились, чтобы пропустить чуждое из стихии извивающееся тельце – каплю рождающейся смерти.