— Ну, почему ты не даешь сделать мне то, чего я жажду вот уже почти месяц? У меня просто кулаки ноют от желания почесать их о лицо горе-Ромео. Я чувствую себя просто беспомощным. Почему ты не хочешь, чтобы я защитил тебя? А, Май?
— А я тебе уже много раз говорила, что кулаки — последнее дело, к которому следует прибегать. Позволь мне решить эту проблему самой. Не стоит из-за, как ты выразился, «горе-Ромео» тратить свои нервы. Мы должны быть мудрее и не опускаться до животных инстинктов. Но… спасибо, Дим. Мне, правда, очень важна твоя поддержка. — Я поцеловала его в щеку, ловя взгляды проходящих по коридору студентов. — А также мне важно то, что ты прислушиваешься ко мне и не прибегаешь к нежелательным действиям.
— Вот я вроде бы старше тебя на пять лет, но когда слышу от тебя такие фразы, чувствую себя неопытным юнцом, что меня крайне злит. Ладно, я пошел. — Раздраженно бросил он.
— Удачи.
Я понимаю его злость: Дима чувствует себя бесполезным, ведь он старший брат, а старший брат должен защищать от зла свою младшую сестру. Но у него связаны руки моим очередным «пожалуйста, мы должны быть выше всего этого». Также, возможно, во мне остались остатки любви к Руслану, и поэтому я не хочу, чтобы кто-то сделал ему больно, тем более мой брат. Не спорю: совсем сошла с ума.
Долго смотрю вслед Диме, вижу, как удаляется его высокий силуэт в темном университетском коридоре. Я стою так, задумавшись, еще пару минут, пока в мои мысли не врывается громкий и резкий звонок, означающий, что пара началась. Мигом, ожив от оцепенения, я спешу в аудиторию. Коридоры совсем опустели.
— Я не люблю, когда кто-то приходит позже, чем я. — Недовольно обращается ко мне преподаватель по социальной антропологии. — Но сегодня у меня благоприятное настроение для студентов-опоздунов. Так что, — он делает паузу, — вам очень повезло, и я вас не выдворю за дверь. Присаживайтесь.
Неловко извиняясь, я спешу скрыться с глаз недовольного преподавателя. Иван Петрович редко запускает студентов после звонка. Таков уж его принцип, но, довольно странный, потому что уж лучше, если студент хоть что-то услышит из лекции, чем совсем ничего. После я сажусь на свободное место и осматриваю аудиторию в поисках Руслана — уже привычная традиция в начале каждого университетского дня. Делаю ли я это для того, чтобы потом намеренно не смотреть в его сторону, либо, надеясь увидеть в его глазах прежнюю нежность и любовь? Не знаю. Но в любом случае, сегодня его карие глаза, как и в прошлые дни осени, холодны и пусты. Я тяжело вздыхаю, отворачиваясь и стараясь не замечать издевательских усмешек, сидящих рядом с ним однокурсников, которые открыто осматривают меня. Никаких изменений.
Препод что-то нудно диктует, а я, как и более чем половина студентов, сидящих в аудитории, делаю вид, что усердно записываю. К сожалению, я не могу настроиться на работу, зная, что являюсь предметом обсуждения Руслана и его приближенных в противоположном конце аудитории. Вот, во что может превратиться первая любовь — в неприятное перемывание костей бывшей второй половинки на лекции в университете. Забавно и совсем не ожидаемо.
Я снова погружаюсь в размышления и, в конце концов, решаю предпринять еще одну попытку поговорить с Русланом. Если уж не выясню причину его поведения, то хотя бы потребую прекратить мерзкое обсуждение меня с нашими же однокурсниками, в память о том, что было между нами.
Когда прозвенел звонок с пары, я начала собирать вещи, чтобы перейти в другую аудиторию, как почувствовала легкое прикосновение на своем плече:
— Майя?
— Ты что-то хотела, Маш? — оборачиваюсь я и окидываю взглядом Машу Северинцеву, ту, что вытянула меня из собственных мыслей. Честно говоря, я удивлена тем, что она ко мне подошла, ведь Маша из тех людей, которые предпочитают одиночество и за все обучение не вливаются ни в одну из образовавшихся студенческих группок якобы «друзей». Эти люди все время проводят в университете время в наушниках, полностью погруженные в свой мир — им совсем не интересно то, что происходит за его пределами. Наверное, даже сама учеба их не интересует.
— Да, собственно, ничего, просто решила составить тебе компанию. Если ты не против.
— О, нет, конечно, — растерянно отвечаю я.
— Ты уже начала готовится к коллоквиуму по социологии права? Я вот совсем обленилась, — усмехается белокурая девушка.
— Да там ничего сложного, можно один раз прочитать конспект и все запомнить.
Мы выходим из аудитории, а я все никак не могу запихнуть в сумку толстенный учебник, злюсь и нечаянно натыкаюсь на массивную спину Руслана.
— Осторожнее. — Недобро произносит он, смеряя меня ледяным взглядом. Я растерялась от того, что давно не говорила с ним, даже в таком тоне. Но меня хватило лишь на то, чтобы неловко опустить взгляд. Тряпка.
— Майя, все хорошо? — выдергивает меня из белого тумана Машка, в который за несколько секунд я успела погрузиться с головой. Кивнув, мы вышли, наконец, из аудитории, углубляясь в темноту университетского коридора.
— Здесь никогда не горит свет, — осматривая потухшие, казалось бы, навечно, лампы, прошептала я. — Руководству, наверное, очень нравится наблюдать за тем, как студенты пробираются из аудитории в аудиторию в кромешной темноте, словно кроты.
— Не удивительно, — фыркнула девушка. — Нам достался воистину доисторический корпус, переживший всевозможные войны.
Да, у корпуса, в котором расположился наш факультет, богатая, полная важных событий, история. Но со всевозможными войнами Маша перегнула: корпус построили в 1936 году. Последствия Второй Мировой сильно сказались на здании: оно едва уцелело. Зато к настоящему было, пожалуй, раз сто восстановлено, разрушено и снова восстановлено. Тем временем, мы доходим до аудитории номер двести восемь, табличка, на двери которой гласит, что здесь обосновалась кафедра иностранных языков. Только я собираюсь переступить порог, чтоб усесться за парту и смиренно ждать начала пары, как Машка останавливает меня:
— Слушай, а пошли в буфет, а? У нас еще в запасе есть минут двадцать.
— Я не голодна, — сухо отвечаю. Наверное, прозвучало резко, но сейчас я не хозяин своему голосу.
— Так. Пойти в буфет — не значит закидать в себя гору булочек, смаженок и пирожных. Я вот, например, замерзла и хочу согреться, вылив в себя стаканчик горячего чая. — Идея просто попить чай мне понравилась, но испугала мысль об огромной и шумной очереди вечно голодных студентов. — Идем? — заморгала своими огромными небесно-голубыми глазами Маша.
Сдавшись, я кивнула, и мы отправились в сторону нашего, не менее древнего, как сам корпус, буфета. Как я и предполагала, живая очередь тянулась от фойе до непосредственно буфета, что составляет несколько метров. Только я решила сказать Маше, что нам лучше уйти, как она шмыгнула в толпу и, расталкивая своими чуть пухлыми локтями недовольных студентов, добралась до кассы. Я в удивлении открыла рот, беспокоясь за девушку, ведь судя по воплям ребят, они готовы были ее сожрать, не оставив и горстки костей. Но Машка оказалась упертой и уже через пару минут с довольным видом несла в руках два пластмассовых стаканчика, до краев наполненных горячей ароматной жидкостью.
— Как тебе это удалось? — не без толики восхищения спросила я.
Губы Марии довольно растянулись в улыбке:
— У меня есть связи: я знакома с нашей буфетчицей. А она всегда по старой дружбе пропускает меня без очереди.
Мы нашли укромное местечко в глубине темного коридора, куда еле-еле просачивается свет из открытой аудитории, сейчас совсем пустой. Отхлебнув горячего чая, я чуть не обожгла себе горло. На глаза накатились слезы. Сколько раз уже совершаю одну и ту же ошибку, стремясь скорее наполнить организм теплом. Когда меня отпустило, я решилась нарушить уже устоявшуюся как минуты две неловкую тишину. Что самое интересное, неловкая тишина становится таковой лишь тогда, когда начинаешь задумываться об этом.
— Честно говоря, не думала, что ты такая… бойкая.
— Почему? Думала, что я могу лишь молча сидеть на парах, не проявляя никакой активности?
— Да.
Лицо девушки, по своей форме напоминающее клубничку, обрамленное белокурыми вьющимися волосами, приобрело задумчивый вид. Я бы даже сказала грустный. Неужели я ее обидела своими словами? Но после нескольких минут молчания, Мария заговорила, уставившись куда-то вдаль:
— Я всегда злилась на очень плохую человеческую привычку как желание на все вокруг вешать ярлыки. Надо сказать, массовые стереотипные ярлыки. Но со временем я смирилась с тем, что человеческую глупость не перебороть, а нервы свои на объяснения тратить жалко. — От слов девушки я почувствовала стыд за себя, потому что сама являюсь одной из тех, кто вешает ярлыки на других. — Ни с кем не общаешься в университете — значит забитая тихоня, поглощенная в свой внутренний мир и наверняка не имеющая друзей.
— Но к отпетым гопникам это не относится, — попыталась пошутить я.
— Возможно. Но ведь каждый поступает так или иначе по какой-то причине, известной лишь ему одному. Вот я, например, предпочитаю одиночество здесь не потому, что так хочу, а потому, что не нашла подходящей кандидатуры в качестве друга, человека, с которым можно хорошо общаться. Либо все глупые, либо слишком заумные…
— Да, есть такое, — улыбнулась я. — Это, наверное, чудо, найти себе в университетской среде настоящего друга.
— Точно. Я к чему все это говорю… Год назад я пришла в этот университет, чтобы завести друзей, получить знания и все такое. И вообще, когда в твоей жизни начинается новый этап, хочется унести из него что-то хорошее. Безусловно, «что-то хорошее» мы прихватываем с чем-то плохим. Так вот, я и хотела с кем-либо познакомиться, подружиться. И представь мое разочарование, когда из всего потока лишь несколько человек соответствуют твоим ожиданиям, но и они уже заняты. — Я кивнула, размышляя над сказанным. — Вот и получается, что в такой ситуации из данного этапа жизни ты уносишь разочарование и одиночество. А еще говорят, что студенческая пора — самый лучший период в жизни человека! — Маша смеется. — Вот уже второй год я опровергаю это.