— Ой, дух захватило! — крикнула она наконец.
Ерменев, смеясь, понемногу замедлял полет качели.
— Напугалась? — Он помог девушке спрыгнуть на землю.
— Нисколечко! Только голова чуточку вскружилась.
— Ну пойдем погуляем!
День стоял ясный, теплый. Солнце уже близилось к закату. Это было первое после долгого перерыва гулянье под Новинским.
Посреди поля высился шатер, похожий на огромный колокол; на его вершине развевался пестрый флажок. У шатра толпился народ. Сидельцы, зачерпывая из бочонков длинными ложками — крючками — водку, подавали ее посетителям. По сторонам шатра раскинулись палатки поменьше, крытые рогожей и лубком. На прилавках стояли жбаны с брагой, подносы с пряниками, яблоками, орехами.
— А ну, кому сбитенька имбирного! — выкрикивали зазывалы. — Подходи, народ православный!
— Барин хороший! — обратился один к Ерменеву. — Угости свою красавицу!
Художник выбрал несколько печатных пряников, наливных яблочек и сластей и, уплатив, подал Дуняше. Девушка зарделась от удовольствия.
— Вина не хочешь ли? — предложил Ерменев.
Дуняша отрицательно покачала головой.
— А я, пожалуй, хлебну немного.
— Не нужно! — попросила девушка.
— Не беспокойся, от одной чарочки не захмелею.
Ерменев осушил поднесенный сидельцем «крючок», закусил пряником.
На лужайке расположились музыканты с гуслями, гудками, сопелями. Посреди широкого круга зрителей, помахивая платочками, плыли девушки в праздничных накидках, наброшенных поверх сарафанов. Навстречу им важно выступали парни, заложив руки за пояс.
Дуняша смотрела на пляску, плечи ее слегка задвигались.
— Эх, досада! — сказал художник. — Не мастер я плясать, а тебе, вижу, охота.
— Вот уж ничуть! — Дуняша потянула его в сторону.
…На помосте возвышалась странная фигура: мужчина в сажень ростом с широченными плечами и выпяченной, как железный панцирь, грудью; длинные космы черных волос падали на плечи.
— Чудо природы! — объяснил стоявший на помосте приземистый толстяк. — Господин Рауль с далекого острова Мартиника. Имеет росту три аршина два вершка, весу — девять пудов шесть фунтов. Папаша его — французский купец, матушка — арапская принцесса. До десяти лет был парнишка Обыкновенный, потом почал расти и все растет, хоть ему ныне уже двадцать годов. А до каких пор вырастет — неизвестно! Жрет сырое мясо по десять фунтов на день, вина выпивает три штофа и нисколечко не хмелеет… Подайте, люди православные, малютке на пропитание!
Толпа, глазевшая на чудо природы, захохотала. Оборванный мальчишка с деревянной миской в руках пошел собирать монетки. Зрители давали охотно… Ерменев тоже бросил в миску несколько грошей.
— Сейчас будет кормление господина Рауля! — объявил человечек с помоста и вынул из корзины огромный кусок кровавого мяса.
— Экое страшилище! — шепотом проговорила Дуняша. — Отродясь не видывала. Неужто еще будет расти?
— Право, не знаю, что тут забавного? — пожал плечами художник. — Урод, убогий человек — только и всего… Вот ежели бы балаган поглядеть или кукольную комедию, — это дело другое. Да разбежались из Москвы все скоморохи.
У одной из палаток на корточках сидела старая цыганка. Перед ней на земле были рассыпаны бобы, разложены кости с непонятными знаками, на жаровне тлели уголья.
— Подари пятачок, боярин! — крикнула старуха. — Судьбу расскажу.
Дуняшины глаза заблестели. Ерменев кинул монету в подол цыганки.
— Мне не надо, я и сам колдун, — сказал он. — А ей погадай!
Старуха долго разглядывала руку девушки. Потом, притянув Дуняшу к себе, зашептала на ухо…
— Что ж тебе на роду написано? — спросил художник, когда гадание было окончено.
Дуняша молчала.
— Что-нибудь дурное?
Девушка задумчиво поглядела на него и опустила голову. Они пошли дальше, миновали шумное поле и свернули на узкую улицу. За плетнями стояли бревенчатые избы, по пыли бродили козы, пощипывая молодую траву. У колодца, с ведрами и бадьями, толпились бабы. Из-за заборов доносился нежный запах распускавшейся черемухи. Улица вышла на косогор, внизу извивалась Москва-река, позолоченная отблеском только что закатившегося солнца.
Ведя девушку за руку, Ерменев стал спускаться по крутой тропинке. На берегу не было ни души, пахло сыростью и смолой. Они присели на днище опрокинутой лодки. Отблески на реке погасли, с противоположного берега — от Дорогомиловской слободы — поднимался полосой туман.
— Я знаю, что тебе старуха напророчила, — шепнул Ерменев.
— Что?
— Она сказала: «Это твой суженый».
— Как ты узнал?
— Разве не говорил я тебе, что и сам колдун, пошутил Ерменев.
— Да, так она сказала!
— Ну, значит, верно гадает! — сказал художник.
Он осторожно обнял ее плечи, повернул лицом к себе. Губы ее были полураскрыты и холодны.
— Душенька моя! — тихо сказал Ерменев. — Хочу, чтобы мы с тобой были вместе до самой смерти… Пойдешь за меня?
— Да ведь я крепостная! — вздохнула девушка.
— Это пустое! — ответил художник. — Попрошу Александра Петровича, он тебе вольную даст… Мне не откажет! Вот только съезжу в Питер, ворочусь и обвенчаемся!
— Так ты уезжаешь! — воскликнула Дуняша.
— Совсем ненадолго… По службе дело есть. И семье помочь… Матушка у меня хворая, бедствует. Братишка — недоросль, грамоты не знает. Надобно о них позаботиться. Недели на две отлучусь, не более. Ты не тревожься!
Девушка вдруг порывисто обвила руками его шею, поцеловала в губы. Они долго сидели молча, тесно прижавшись друг к другу… На другом берегу светились дрожащие огоньки, лаяли собаки, С реки доносился всплеск весел…
— А еще цыганка так ворожила, — сказала Дуняша: — «Получишь от него немногую радость и великую печаль»… Вот как она сказала…
— Что ж, может, она права, — молвил Ерменев задумчиво. — Так чаще всего и бывает: много печали и мимолетные радости… Но кто знает: не этим ли и прекрасна жизнь?