ГЛАВА ВТОРАЯ
С рассветом на излучине реки пшикнула брошенная из немецкого окопа ракета. К берегу полз раненый сапер — он тащил скобы к мосту; он медленно подтягивал перебитую ногу, выгребая для упора ямки в песке, ставил в них локти и подавался на четверть. Он не стонал, а только беззвучно, сам себя не слыша, всхлипывал от обиды: ногу перешибло осколком одного-единственного за всю ночь снаряда, упавшего близ берега.
Скобы мешали раненому, он перекладывал их из руки в руку и полз, полз… Это был ротный парикмахер Сашка, по прозвищу Пат. Несуразно длинный и худой, с сонным лицом, он был медлителен, но безотказен в деле, давно научился минировать, разминировать, строить дзоты, дороги и мосты… Сашка полз, и в голове у него сидело занозой: начнется артподготовка, к мосту выдвинутся танки, а бревенчатый настил не связан… Перед этим Сашка шел, как ходят ночью, в рост; он держался грунтовки, которой больше года никто не ездил. Дорога вела, очевидно, к броду, а может, до войны и мостик здесь ладили — после паводков, — потому что на обочинах заметны были заплывшие от времени канавы. Вдоль канав ершился сбритый осколками, усохший ивняк, а на самом полотне зацветали гильзы, торчали из песка дырявая каска, размочаленное ложе винтовки и неразорвавшаяся, бесхвостая мина. На этой самой дороге, когда оставалось до реки метров сто и пора было принять левее, напрямик к мосту, упал снаряд… Боли Сашка не ощутил и в горячке поволокся дальше, свернул на луг, который был уже не луг, а перепаханное взрывами поле боя; выстрелов больше не последовало, Сашка не прятался, не заползал в воронки, но и так было тяжко; куда ни ткнись — вздыбленная земля, выбросы грунта, навалы камней и мелкой россыпи под густым слоем ржавых осколков; эти осколки рвали одежду и впивались в кожу, но он не обращал на мелочи внимания, помнил: его ждут, и этот луг — единственный путь к реке. Сашка знал, сколько прошло тут неудачных боев, догадывался, сколько полегло солдат в этих местах, и ему померещилось, будто в каске, на дороге, белел череп… Сашка вздрогнул, поднял голову, стал напряженно вглядываться в приречный, чуть возвышенный травянистый вал. Возле самой реки он ощутил нестерпимую боль и подумал, что ему не доползти…
Последние метры он добирал уже минут тридцать, а река словно удалялась. Ногу жгло, и Сашка с трудом подавлял крик; он захлебывался, утыкаясь ртом в песок, потом в траву — возле вала уже зеленела трава… Вал обрывался к воде, внизу — Сашка знал — его ждали товарищи. Минуты две он лежал без движения, как мертвый, затем перевалился на бок, уложил перебитую ногу на здоровую, пополз. Когда до обрыва остался метр, он протянул руку и выпустил скобы. Железо звякнуло, под обрывом раздался недовольный басок сержанта Наумова:
— За смертью тебя посылать, курицын сын!
Небольшая река Лучеса укрывалась в нейтральной полосе, но в светлое время все подходы к ней простреливали немцы, и нужно было спешить, утром — наступление; об этом знали уже все: разведчики и связисты, пехота и артиллерия, танкисты и саперы… В эту последнюю перед прорывом ночь саперы собирали на Лучесе тяжелые мосты — под гусеницы, — и на левофланговом переходе, где самолично находился новенький комроты, не хватило скоб.
Новенький командир саперной роты — это был Крутов — подхватил Сашку под руки, но ротного тут же позвали к мосту. Задержку в работе он относил на свой счет и едва дождался поковок. Ведь знал же — бери скобы с запасом, но промахнулся… Роту он принял перед самым наступлением, многих разбросанных по мелким работам солдат в глаза еще не видел, хотя рота была та же, которой он командовал до ранения. Накануне отъезда из госпиталя Евгению вручили выписку из приказа и письменное поздравление с новым званием: теперь он ходил в чине капитана. Нелегко дались ему первые годы войны — и выход из окружения на Украине, и бои на Кавказе, и госпиталь… И вот опять фронт.
Низководный мостишко полоскал в реке брюхо, проезжая часть держалась почти на плаву, и нужно было немедля закрепить на рамах хотя бы крайние прогоны. Когда подали скобы, кто-то из саперов обмотал обух топора портянкой, приложил к скобе чурбак и стал бить. Глухие, невнятные удары понеслись над водой.
— Услышит фриц?.. — забеспокоился Крутов.
— Не… — заверил Наумов. Он накануне вернулся с разминирования, Евгений исподволь разглядывал его и радовался: Наумов был все такой же ладный и надежный.
Много воды утекло после того, как швырнуло Евгения на госпитальную койку. Были бои и переформировки, и старых саперов поубавилось — кто погиб, кого перевели в другие части, — но костяк в армейском инжбате остался. Так и вышло, что Евгений нашел в роте уже двух «старичков» — Сашку-Пата и Наумова, — хотя еще не всех саперов видел. Он глядел в темную реку, отмечая, как бегут от рамных стоек круги. После каждого удара — круг… Это был пульс, каждый удар топора глухо отдавал в голову, все тело напрягалось в струну, ждало выстрела… Словно для защиты от пули, он присел, макнул руку в воду. С ладони закапало в воду: цок… цок… цок… Саперы перешли ко второй раме, там было по грудь, они ворошились в воде и тихо договаривались: «Выше, выше… левее…» И опять над рекой колыхнулось: гах, гах!.. Было просто странно, почему до сих пор по ним не стреляли. Евгений несколько успокоился, ощутил, как спало с него напряжение, тело будто размякло, и только руки не отпускало, они тряслись мелкой, отвратительной дрожью. «Отвык…» — сердился Евгений. Чтобы не выдать себя, он пошел назад, к обрыву, в котором солдаты прокапывали съезд к реке.
Сашка-Пат оказался ранен, это была плата за просчет Евгения, он нахмурился. А тем временем Наумов и двое солдат распороли на ноге у раненого голенище и штанину и бинтовали к ноге самодельную шину; это напомнило Евгению, как резал он в сорок первом году руку раненому комиссару Бойко… Евгений склонился над Сашкой, но тот лежал с закрытыми глазами, стонал; приволокли носилки, Сашку отправили, так что Евгений не успел словом перекинуться с земляком.
У реки держалась последняя предутренняя темень. Пользуясь этим, саперы тащили через луг настил, горбыль для вымостки подъезда. Двое солдат сбросили у моста пакет досок, распрямились. Евгений не различал лиц, но силуэт и чуть сутулые плечи одного из них показались ему знакомыми. Подошедший Наумов распорядился:
— Янкин, возьми ломик.
Евгений насторожился: не тот ли Янкин, с которым пересекали они в сорок первом Украину? Он пошел прямо на солдата и уже издали понял, что тот самый; глядел в лицо Янкина и видел, что солдат тоже узнал его.
— Товарищ ротный… товарищ капитан… Евгений Викентьевич… — Лопотал Янкин. Евгений неловко схватил солдата за шею и поцеловал. Оба они, в два голоса, заговорили, не слушая друг друга и не видя никого. Евгений обнимал солдата, а Янкин в смущений шептал: «Евгений Викентьич, вон как…» Они присели над обрывом, никто не мешал им, все понимали — какая встреча у людей, не лезли с расспросами.
Все лицо и грудь Янкина были иссечены осколками, все было в шрамах и синих пороховых крапинах, будто в татуировке. Тяжело, медленно поправлялся он после подрыва на минном поле, четыре операции перенес. Но это ничего — не свататься! — хуже, что его донимали, особенно на перемену погоды, раны в груди. Янкин был уже немолод, но бодрился, поведал, как предлагали перевести его в кашевары…
— О ком еще… О Бойко нашем слышали? — спросил он.
— Не-ет… Нет, ты подумай! В Белоруссии довелось. Ой, Янкин, откуда ты, чертушка?
— Это вы откуда? Я после госпиталя уже полных два месяца.
— Ну и ну! Как вспомнишь, бывало…
Янкин замолчал; он всегда был не говорун, а тут за пять минут выложил столько, что на месяц хватило бы.
К ним подошел Наумов. Сержант из вежливости остался чуть в сторонке, но Янкин как бы пригласил его к разговору:
— На днях ба-альшой юбилей!
— Какой? — оживился Наумов.
— А двадцать второе.
Оба примолкли. Евгений понял их внутреннее состояние: подготовка к наступлению уже несколько дней держала всех в напряжении, это напряженное возбуждение выливалось то в смех, то в раздражительность, а то и в неудержимую болтливость… Да и заботило Евгения в эти минуты другое: как доставили в медпункт раненого Сашку; казалось, только сейчас дошел до него смысл поведения Сашки: тяжело ранен, а полз не в тыл…