Н. Брыкин ЖУЧОК Рассказ
Красивый вороной конь, с большими темно-синими, как кубанские сливы, глазами и капризной тонкой мордой, едва завидев нас, отошел от набитой душистым сеном кормушки, высоко задрал голову, с крохотной белой звездочкой на лбу, и запрядал ушами.
Занятые осмотром конюшни, мы долго не подходили к вороному. Тогда он, чтобы напомнить о себе, сердито заржал и беспокойно заходил по стойлу, выдавая нетерпение и досаду. Он уже не просил, а требовал, чтобы начальник непременно подошел к нему.
— Ездите, что ли, вы, товарищ Споткай, на нем? Почему он так неравнодушен к вам? — спросил я начальника заставы.
— А, Жучок! Умен, плут! Сейчас, как видите, он узнал меня, а на днях с ним вышла забавная история…
Мы подошли к Жучку. Жеребец притих, положил красивую морду на плечо начальника и, как собака, стал тереться о плечо. Споткай легонько потрепал вороного по шее и тут же рассказал эпизод, в котором отличился Жучок.
Утром прибегает ко мне на квартиру старшина.
— На заставу какой-то человек приехал и срочно хочет вас видеть.
А я, как на грех, умывался в это время. Ну, вы сами знаете, что в нашем деле дорога каждая секунда. Раз приехал верховой, значит, что-нибудь стряслось на участке. А участок мой лесной, болотистый. По пустякам наши колхозники не любят гонять лошадей. Смахнул мыло полотенцем, накинул на плечи шинель и вышел на улицу.
Оказывается, Егор Иванович, наш лесник, пожаловал на заставу. Егор Иванович — человек с глазом. В прошлом году он нам помог двух таких важных молодчиков задержать, что закачаешься. Ну, думаю, раз прискакал Егор Иванович да и хомута не успел снять с лошади — значит, опять что-нибудь серьезное. Поздоровался с ним и спрашиваю старика:
— Хомут, Егор Иванович, почему не снял?
А он, бедняга, слова вымолвить не может, так растрясла его кобыленка.
Отдышался и говорит:
— На станции шатался подозрительный человек. Махоркой рабочих угощал, а сейчас подался в лес.
Выпалил он это одним махом и глядит на меня, желая узнать, какое впечатление произвело его сообщение.
Заметив, что я не слишком поражен, он сразу как-то обмяк, изменился в лице и дрогнувшим голосом спросил:
— Значит, не верите, товарищ Споткай, что это — шпион?
А как поверить, когда в его сообщении не было ничего такого, за что можно уцепиться. Мало ли на станции за день перебывает незнакомых людей, а разве обязательно все они должны быть нарушителями границы? В то же время, зная обидчивый характер Егора Ивановича, мне не хотелось и огорчать старика. Отвел я его в сторону и спрашивав:
— Вы твердо, Егор Иванович, уверены, что неизвестный — шпион?
— Я бы тогда к вам и не поехал.
— А какие у вас имеются на это основания? Из чего вы, Егор Иванович, заключили, что неизвестный подозрителен?
— Как из чего? — вспылил он. — За сезонника себя выдавал, с плотничьим топором шляется, махорку курит, а цигарки вертеть не умеет…
Смешно мне тут стало. Да я иногда сам махорку курю, а цигарки крутить так и не научился.
— Маловато этого, — говорю ему, — чтобы человека занести в подозрительные. Козыри легкие. Может быть, что-нибудь еще посущественнее заметил у того сезонника?..
Подумал он немного, почесал в затылке, потом и говорит:
— Ногти у лесоруба уж больно аккуратные. У лесорубов под ногтями всегда великий пост, а у него десять ногтей — и ни одного ломаного… А у лесных жителей, сами знаете, какие ногти. Ими дрова пилить можно…
«Вот это, — думаю, — другой коленкор. С ногтей бы ты, Егор Иванович, и начинал… А то морочишь голову с цигарками. При аккуратных ногтях и „козья ножка“ иное значение приобретает. Лесные рабочие последние ногти норовят обломать, чтобы работать не мешали, а тут ни одного калеченного. Липовый, значит, он „сезонник“».
Прошу старика подробнее рассказать, что у него стряслось на станции.
Оказывается, утром на станции появился неизвестный, запросто подошел к грузчикам и стал расспрашивать, как они зарабатывают, где живут, как их кормят. Когда его спросили, для чего все это ему нужно, он ответил, что ищет работу. Объяснение вполне удовлетворило рабочих. Они охотно отвечали на его вопросы, давали советы, — словом, каждый по-своему старался помочь безработному человеку.
Вид неизвестного никого не смущал. Он был одет в старое, вытертое полупальто из грубой крестьянской материи, в черную засаленную рубаху и заношенные с заплатами на коленях брюки из чертовой кожи. Выгоревшая серая кепка довершала наряд незнакомца. За кушаком блестел острый плотничий топор, за плечами болталась холщовая сумка. Словом, по внешнему виду неизвестный ничем не отличался от лесных рабочих, которые, уходя из деревни, надевают на себя все, что похуже — в лесу сойдет.
Неизвестный угощал рабочих махоркой. Подошел Егор Иванович, он и его попотчевал табаком.
Во время разговора с лесником неизвестный, показывая на только что привезенные из леса сырые бревна, как бы между прочим заметил:
— Сыро как тут у вас. Болот, что ли много в лесу?
— А здесь всего хватает, — уклончиво ответил Егор Иванович и отошел от любознательного пришельца.
Около часу толкался неизвестный на станции, поджидая поезда. Но потом почему-то решил идти пешком. Расспросив о ближайшей дороге, он еще раз угостил рабочих махоркой, сердечно простился с ними и вышел на шоссе.
За семафором он свернул с дороги и шмыгнул в лес.
Егор Иванович поторчал еще на перекрестке (мало ли зачем может заскочить человек в лес), ожидая, когда незнакомец выйдет из леса, но время шло, а он все не появлялся. Заподозрив неладное, Егор Иванович распряг свою кобылу и поскакал на заставу.
— А главное ногти, товарищ Споткай, ногти… Ни у одного рабочего не видел я таких ногтей, — таинственно поглядывая по сторонам, дудел лесник. Мое молчание он принял за колебание и, стараясь убедить меня, снова принялся за свое. Он не знал, что молчал я не потому, что сомневался в его словах, а совершенно по другим причинам. Слушая его, я думал, кого бы из бойцов лучше послать на розыски неизвестного. Остановился на Вишневецком, портрет которого вы сегодня видели в нашем ленинском уголке. Замечательный боец, в колхозе председателем сейчас работает и, говорят, неплохо. Он мог распутать любой след.
Через полчаса вслед за Вишневецким выехал с заставы и я. Еду переменным аллюром, прислушиваюсь к лесу. А птицы, как назло, знай дерут глотки, как оглашенные. То кукушка кому-то года отсчитывает, то дятел стукнет по коре дерева, то пролетит, как бомбовоз, черный тетерев, то лес огласится предсмертным криком какой-нибудь зазевавшейся пичуги, схваченной лесным стервятником.
Скоро до моего слуха донесся глухой топот. Я остановил коня и прислушался. Навстречу кто-то ехал. Я свернул с дороги и, спрятавшись за деревьями, стал ждать. Вдруг из густых зарослей без седока выскочил Жучок.
«Эге, — подумал я, — значит, Егор Иванович не зря так напирал на ногти незнакомца. Вишневецкий выследил липового сезонника и требует подкрепления».
Нужно вам сказать, что пограничные кони не только возят нас, но, когда это нужно, выполняют обязанности посыльных: если боец, выследив нарушителя, видит, что одному его не взять, он пишет донесение, сует записку в седло или под уздечку. И лошадь одна без седока, нигде не останавливаясь, мчится на заставу. К этому нужно добавить, что когда наши кони скачут с заданием, тут уж, брат, их даже сам генерал не остановит.
Возвращаться на заставу не хотелось. Это отняло бы полчаса времени. А полчаса времени на границе — вечность. Самое лучшее — перехватить вестового, изъять записку и узнать, в чем дело? Но вот, послушается ли меня Жучок? Должен послушаться. Начальник. И я решил перехватить вороного гонца.
Но тут началось такое, о чем без смеха нельзя и вспомнить. Жучок, который отлично знал меня, бегал за мной как собака на заставе, на этот раз, плут, даже и не посмотрел на своего начальника.
Заметив, что его хотят перехватить, он свернул в сторону и был таков.
Признаться, это удивило меня. Что такое? Не узнал что ли, дуралей, меня?
— Жучок! Жучок! Ты, что, чертова голова! Остановись! Жучок, сахар! Сахар, Жучок! — сердито кричал я ему.
Но Жучок даже и не обернулся, он точно оглох. Тогда я прикрикнул на него. Жучок недружелюбно покосился в мою сторону и потом дал такого ходу, что я еле поспевал за ним. Легкую рысь он сменил на полевой галоп.