– Сидеть тебе здесь до самого коммунизма!
От цинги шатались зубы монаха, пухли десны – но не слышно было от него ни стона, ни жалобы.
Один охранник слюбопытничал:
– О чем, монашек, думаешь? Что утаиваешь?
Монах отвечал:
– Не за телом моим немощным поставили тебя приглядывать? Карауль живот мой, но не душу! Душа – не забота тюремщиков. Ей разве прикажешь остаться подле костей?
А плуту на базаре повстречался торговец, поклявшийся бочонок пива выставить тому, кто скажет – что дороже всего на свете.
Собралась возле бочонка толпа. Выбрался из нее покалеченный красноармеец:
– Самое дорогое на свете – счастье простого люда! Не пожалел я самого себя ради этого счастья. Вот пробита голова, и нога прострелена, от руки осталась культя. Не дорога заплачена цена?
Вмешался тогда один нищий:
– А по мне, быть безногим, безруким, были бы великие деньги! Как большевики за счастье не сманивают, нет ничего дороже золотишка. На том земля держалась и держится!
Засмеявшись, Алешка сказал:
– Ну, это вопрос не заковыристый. Откупорьте бочонок – покажу вещь самую дорогую, дороже ее ничего нет!
– Где?
– Да вот, у меня за пазухой. Стали его спрашивать:
– Какая она? Большая или малая? Плут ответил:
– Лучше, если много ее, но и малая часть плоха не будет. Но, поистине, чем ее меньше, тем она дороже. Отдадут за эту вещь все монеты, все драгоценности. Готовы отдать за нее и великие дела! На ней до конца землица и держится!
– Что же это? Показывай! – закричали нетерпеливые.
Полез Алешка за пазуху и вытащил краюху хлеба:
– Вот за что готовы отдать сокровища. Видывал я – и душу за это отдавали без жалости!
Все радостно кинулись к бочонку, поддакивая вслед за плутом:
– Правда твоя! Нет ничего дороже того, что носишь ты за пазухой!
И полилось пиво в истосковавшиеся глотки.
Монаху в глубокую яму тюремщики бросили заплесневелый сухарь. Один сказал другому:
– Посмотрим, как вопьется в него. Будет грызть цинготными зубами, выпадут и последние.
Монах к подачке не притронулся. Тогда сказал один охранник другому:
– Никак оставил бренный мир монашек и воспарил, как грозился? Не может быть такого, чтоб не набросился на еду. Пошевели-ка его палкой!
Опустили в яму палку и ткнули сидящего. Из темноты, из тюремного смрада ответил яростно:
– Коли хлебом единым питался бы человек, возликовал бы Рогатый!
Ему кричали сверху:
– Жри – не ровен час, подохнешь! Был непреклонен упрямец:
– Жив, жив иным человече!
Пока сидел праведник, Алешка-плут все колесом ходил! Был он уже ражим мужиком, и хоть волосы и курчавились, проглядывала уже на голове лысина, прятал он улыбку в рыжие усы, хмельные глаза его на все глядели с прищуром.
Прибыв в один город, удивился пройдоха песням да пляскам. И спрашивал кабацких завсегдатаев:
– Что у вас за веселье играется? Как ни иду по улицам, слышу частушки, как ни пройду площадь – заливаются гармоники!
Ему ответили:
– Ты что, не знаешь о том, что сама наша власть наказывает? Решено повсюду высушить слезы, хватит, наплакались! Идем к новой жизни с прибаутками, с песнями!
И правда – плясали повсюду обыватели. Оркестры по улицам нажаривали польку-бабочку, во всех дворах заливались гармоники, повсюду постукивали умельцы деревянными ложками, распевали во все горло частушки, присказки да приговорки голосили, повизгивали румяные девки:
Вторили девкам приодетые, причесанные мужики:
Заливались хоры по тупикам и проулочкам:
Сам комиссар, местная власть, покрикивал, разъезжая повсюду:
– Давай, поспешай, ребятушки! Славим дружно новую жизнь, поем поприветливей, чтоб отсюда докатилось до самой Москвы наше молодечество! – И приказывал чаще ударять в ложки, бойчее поддавать гармоникам и балалайкам. Жители старались – и старухи дедам помогали, подхватывая:
Увидел плут, как хоронили в том городе покойников: впереди выкатывались ложечники с гармонистами, вприсядку пускаясь перед процессией, рассыпая удалую дробь по коленам до самого кладбища. Следом гуляли, распевая, провожатые, приказано было лепить румяна на самих усопших, с тем, чтобы даже их вид был праздничным. Сама же дорога на кладбище сделалась в городе самой развеселой – дня не бывало, чтоб не свистели по ней соловьями, не заливались жаворонками. Так все гремело и веселилось; кузнецы распевали, поколачивая долотами, бабы приплясывали за базарными прилавками. Приплясывал и пройдоха:
– На что была на Руси удивительна прежняя жизнь, но такого и при царе не удумали – провожать покойничков под балалайки. Ай да Веселия – неужто до нее добрался?
Загулял и он нешуточно. Когда говорили ему, чтоб попридержал свой язык, отвечал со смехом:
– Где это видано, чтоб крутили чекисты руки у пьяного гуляки? Где видано, чтоб пьянчужке вырвали язык за его брехню? Бойтесь вы, сторонящиеся гулящих людей! Страшитесь вы, шарахающиеся от кабаков – они же место безопасное на Руси. Что возьмешь с бесштанного теребня – веселье на душе его, и забывает о грешной землице, все по небу перебирает ногами. Кто же с таким гулякой схватится? Всплакнет он лишь оттого, что опустел штофик, разбилась бутыль – об этом лишь и печалится! Любят у нас беспорточных гуляк – лишь их языки и развязаны. Не опора ли новой власти кабацкие гуляки? Проживет разве без них Веселия?
И напевал при этом, подмигивая:
От него шарахались как от чумы. Лишь кабацкие завсегдатаи, беззубые бабы и мужички со сливовыми носами подпевали и пускались в пляс. Был в кабаках дым коромыслом, сюда соглядатаи не заглядывали, здесь и так с утра до ночи шло веселье. Твердил плут, будоража спившихся людишек, прислушиваясь к песням по дороге на кладбище:
– Люба, люба мне Веселия!
Некий агитатор на площади собрал под знаменами толпу. Рассказывал он открывшим рты про заводы, которые такими строятся, что в начале недели можно войти и лишь к воскресенью достичь конца их! И захлебывался про железных чудищ, которые по земле ползут, подобно гусеницам, и каждое заменяет сто коней, тащит за собой преогромный плуг, за раз вспахивая целое поле! Поведал также про чудо-корабль – снарядом выпускает его пушка величиной с дом и несется тот снаряд за сто верст. Всякий раз агитатор прибавлял: «Вот какое чудо дивное нами делается! Чем мы нынче не удивительная страна?»
Плут, затесавшись в толпу, подначивал:
– У нас на Руси и собаки горчицу лижут! Один не выдержал:
– Врешь, сукин сын, пьяная твоя рожа, надсмехаешься! Про пушки с заводами я слыхивал, а вот чтоб собаки горчицу жрали, не было такого никогда. Брешешь, язык распускаешь!