Меня зовут Аргнах—эскаладуан—торклук, что означает «Тот, кто держит лошадь на веревке». Но мое настоящее имя я храню в тайне от колдунов и духов ветра и никогда не произношу вслух. Когда на моем лице выросли первые волосы, я получил имя, которым теперь меня называют, потому что прятался у водопоя и, когда туда спустился табун лошадей, набросил веревку на шею одной из них и держал животное, пока не изловчился и не перерезал ему горло, а затем отнес мясо в пещеру. Это случилось во время моего Похода, когда мальчик впервые сам идет за добычей. Потом нас отводят в определенное место в темноте, где ревут духи ветра, отрезают первую фалангу на среднем пальце левой руки и оставляют им в жертву. Больше я ничего не могу говорить. После этого мы становимся мужчинами и можем брать себе жен.
Я уже и не помню, как давно это произошло. Мужчины времени не замечают. Но я еще в полном расцвете сил, хотя сегодня иду один и надежда на возвращение очень мала.
Я спускаюсь с холма, и снег заметает мои следы. Деревья, низкие и редкие, о чем—то говорят в порывах ревущего ветра. Вдали слышится рычание льва. Возможно, это тот лев, который сожрал Андутанналока—гаргута прошлой осенью, когда на землю падали мокрые листья. Я вздрогнул и нащупал на груди материнский талисман, так как мне не хотелось встречаться с духом Андутанналока, выглядывавшим из глаз льва.
Пурга стихала. В разрывах низко летевших облаков проглядывали звезды. Снег по—прежнему сердито бил мне в грудь, холодил складки меховой одежды. Во тьме почти ничего не было видно. Но я продвигался вперед, как всякий охотник, кожей чувствуя, что делается вокруг. Тяжелое кожаное одеяние и обувь должны были защищать меня от удара дротика. Однако у гоблинов руки сильнее, чем у людей. Любой из них может раскрутить камень так, что при ударе он разнесет мне голову. Тогда мое тело достанется волкам, и где найдет приют моя бедная душа? Ветер разнесет ее по лесам, к просторам северной тундры.
У меня было оружие: три костяных ножа у пояса, несколько дротиков в мешке за плечом, метательная палка в руке. Первый дротик — с наконечником из кости волка, чтобы кусать сильнее, и Ингмарак—шаман заговорил его. У остальных наконечники каменные. Мои свободные пальцы гладили материнский талисман. Но единственным спутником оставался ветер.
Я спускался в долину. Скоро, чтобы пройти, мне пришлось раздвигать кустарник руками. Уже доносился мерный рокот реки. Наша пещера осталась далеко позади, высоко в холмах.
Никто не запрещал мне идти за Эвави—унароа, моей белой колдуньей. Да разве они имели такое право? Но все отговаривали меня, и никто не вызвался помочь. Ингмарак тоже покачал лысой головой.
— Это нехорошо, Аргнах, — сказал он, глядя на меня подслеповатыми от старости глазами. — В стране гоблинов не найдешь добра. Возьми себе другую жену.
— Мне нужна Эвави—унароа, — ответил я.
Старики сокрушенно бормотали себе под нос. Дети, жавшиеся в уголке пещеры, испуганно смотрели на меня. Почему я настаивал на своем? Я и сам не знал.
Она стала мне женой лишь прошлой осенью, когда мои глаза неожиданно начали постоянно искать ее, а она улыбнулась в ответ. Ни один мужчина до этого не брал ее в жены, и с отцом Эвави мы легко договорились. Потому что все остальные немного боялись ее — самого дорогого, милого существа, когда—либо ступавшего по земле. И до сих пор никто не просил уступить ее. Меня это устраивало, я не думал о том, как это отразится на моем положении в племени. Я мог себе это позволить, потому что был одним из лучших охотников и все любили нас обоих. Просто другие мужчины предпочитали жить спокойно.
Чадили лампы из мыльного камня. Ветер хлопал шкурами, висевшими на высоких шестах у входа в пещеру. Костер давал столько тепла, что многие сбросили с себя одежду. Рядом со шкурами лежало много сочного мяса. Мы могли бы веселиться, но, как только я сказал, что собираюсь отправиться в страну гоблинов, чтобы спасти Эвави, к огню подошел страх и присел на корточки рядом с нами.
— Они уже съели ее, — сказал Вуотак—чанакаво, одноглазый охотник, чувствующий дичь, до которой идти еще полдня. — Они съели ее вместе с неродившимся ребенком. И чтобы их души не остались в желудках гоблинов, а вернулись назад, давайте положим еще один топор под ее очаг.
— Возможно, их не съели, — возразил я. — Пойти туда — мой долг.
После моих слов наступила тишина, но никто не повернулся ко мне спиной. Наконец, встал Ингмарак—шаман.
— Завтра мы заговорим тебя, — сказал он.
На следующий день мне пришлось потрудиться. Все видели, как я отнес в глубь пещеры лампу, меховые кисточки и маленькие горшочки с краской. Я нарисовал себя, сокрушающего гоблинов, и раскрасил свое лицо. О том, что я сделал еще, лучше промолчать.
А потом Ингмарак нудным голосом рассказывал о том, что я и так давно знал. Старые сказки утверждают, что когда—то гоблины владели всей землей, но потом оттуда, где встает солнце, пришли люди и постепенно вытеснили их. Теперь мы редко видим друг друга и почти никогда не сражаемся. Мы боимся напасть на них (кто знает, какие у них силы), а у нас нет ничего такого, на что они могли бы польститься. Их орудия несколько отличаются от наших, но ничем не хуже, и кажется, им не очень нужна одежда. Река разделяет наши территории, и редко кто пытается перейти на другой берег.
Но Эвави пошла к воде, чтобы набрать камней из речного ложа. В этой реке есть камни, дающие силу, потому что она течет с далекого севера, где по тундре ходит Отец Мамонт, сотрясая небо своими огромными бивнями. Эвави искала камешки удачи, чтобы сделать из них бусы нашему ребенку, когда тот родится. Она пошла одна, так как хотела сказать несколько заветных слов, взяв с собой дротик и факел для защиты от диких зверей, и никого не боялась.
Когда она не вернулась, я пошел по ее следу и понял, что произошло. Гоблины украли ее. И если она еще жива, искать ее надо на том берегу.
…Наконец, я подошел к реке. Широкий поток медленно, как черная змея, струился между белых берегов с покрытыми снегом деревьями. В этом месте обрыв закрывал долину от ветра, но от воды тянуло холодом, и на поверхности кружились льдинки.
Днем, испросив прощения у духов, я свалил небольшое дерево. Топор не очень хорошее оружие, подумал я, зато им удобно пользоваться. Большинство ветвей я обрубил, оставив лишь те, за которые собирался держаться, чтобы не упасть в воду и не утонуть. А из одной ветки сделал весло.
Сняв обувь, я повесил ее на шею. Снег впился в голую кожу, будто зубами. Надо мной неслись черные горы облаков.
На севере небо уже очистилось, и там танцевали умершие охотники, потрясая многоцветными накидками, а их копья доставали до звезд. Чтобы ублажить их, я достал нож, отрезал прядь волос и, выпрямившись, воскликнул:
— Я Аргнах—эскаладуан—торклук, человек из рода людей, даю вам часть своей жизни. За этот дар я ничего не прошу взамен. Но знайте. Звездные охотники, я иду в страну гоблинов, чтобы привести назад свою жену, Эвави—унароа, белую колдунью, и нашего ребенка, которого она носит под сердцем. За любую оказанную вами помощь я предлагаю часть моей охотничьей добычи, которую буду отдавать вам до моего последнего дня на земле.
Гигантские накидки ярко сверкнули. Холод добрался до лодыжек. Мой голос казался тихим и очень одиноким. Я схватил бревно и с криком, который обычно издает охотник, вонзая дротик в дикого кабана, сдвинул его в воду.
Река тут же подхватила бревно, и оно устремилось вниз по течению, а я старался направить его к другому берегу. Вокруг ревели волны. У меня онемели ноги и голова. Казалось, все это происходит с кем—то мне незнакомым, а я, я моего секретного имени, стоял на вершине холма и думал. Думал о том, что нет смысла так вот морозить себе ноги, когда можно огнем и зубилом выбрать часть ствола, и люди будут спокойно сидеть внутри и ловить рыбу или другую болотную живность.
Тут мои одеревеневшие пальцы уткнулись в камни противоположного берега. Я спрыгнул на землю и вытащил бревно, после чего принялся растирать ноги лисьим мехом. Покончив с этим, я обулся и двинулся в страну гоблинов, оставляя по дороге метки.