— Передайте ей еще мой горячий поцелуй! — я попытался притянуть ее, чтобы поцеловать в щеку, но она ловко увернулась и захохотала:
— Нет-нет, что вы! Такие горячие поцелуи вы должны непременно сами передать ей!
— Боже, вы отвратительны, — фыркнул Герман, с отвращением наблюдая за нашими чудачествами.
Лана захотела покривляться над братом, но зацепилась блюдом за занавеску, и оно, соскользнув с ее руки, грохнулось на пол: все рулеты шмякнулись, выпотрошив свою начинку. Нас поразил приступ хохота.
— Какой чудный день! — воскликнула она, когда мы, наконец, успокоились. — Иларий, я заранее тебя так ненавидела, а ты оказался таким замечательным! Как хорошо, что все так случилось.
— Подожди, нас еще ждет проблема, большая проблема, — нервно ответил я, продолжив закидывать в рот еду.
— Что за проблема?
— Герман должен все рассказать. Он же теперь силач, пусть докажет свою силу: объяснит откуда она у него взялась. Ведь это непросто признаться, да, Герман?
— О чем ты говоришь? — Лана вскинула брови и с непониманием смотрела то на меня, то на брата.
— О том, что у Германа в рукаве прячется очень увлекательная история, которой он не спешит делиться.
— Нет, все не так! — выкрикнул он, и его лицо скривилось, как у ребенка. — Я хотел все рассказать, да только кто мне поверил бы? Думаешь, я не пытался? Лана, — обратился он к сестре, — помнишь, я прошлом году начал рассказывать тебе про старика, поселившегося у нас в доме? Что ты мне сказала?
— Помню, я сказала, что у тебя отличная фантазия, — озадаченно ответила она.
— Вот видишь? Я пытался, но моя сестра даже не захотела мне поверить!
Пока брат с сестрой препирались, я поедал кусок мяса за куском, по-прежнему испытывая невыносимый голод, который был сродни чувству, что я вот-вот должен был умереть, и от того, сколько я впихну в себя еды, зависело, буду я жить или нет. А может, отрывая зубами мясо, ощущая его вкус и глотая, я пытался осознать, что я еще живой, а не умер в пятнадцать лет, забитый собственным отцом, что я не призрак, и вся эта жизнь мне не снится.
«Что если это все там, в загробной жизни? — думал я. — Что если старик — всего лишь орудие, вырывающее меня из забвения и дающее понять, что реальной жизни нет. Что если я умер, когда заболел в холодном доме Бахмена? Тогда я тоже считал, что все, что происходило со мной, было реальностью. Что если мое тело уже давно погребено, а моя душа ходит по земле неприкаянной, страдающей, что так и не заполучила той жизни, которой хотела? Но разве я мог бы тогда ощущать вкус этой еды…, может, он мне кажется?».
— Иларий, остановись! — Лана перехватила мою руку, тянущуюся за очередным куском мяса. — Ты ешь как сумасшедший. Тебе будет плохо. Посмотри на себя, ты весь перепачкался в соусе.
Вырвав меня из оцепенения, я глянул в зеркало, висевшее возле двери, и увидел, насколько мой вид был отвратителен: безумные глаза, мокрые волосы, торчавшие в разные стороны и рот, измазанный в красно-коричневой подливе до самого подбородка. Внезапно, моя голова закружилась, в глазах потемнело, я затрясся мелкой дрожью и какая-то сила, похожая на руку демона или кулак Милона, схватила мои внутренности, намотала на пальцы кишки и толкнула вверх, к горлу.
Первое попавшееся мне на глаза ведро приняло обратно все, что в течение часа было запихано в мой желудок.
— Простите, простите, — шептал я в перерывах, когда из меня исторгалось мясо. Меня всего трясло. Отчего-то промелькнула мысль, что старик видит это зрелище и забавляется им.
После, мы вышли в сад, сели на скамью под ивой, и я попросил Германа еще раз рассказать историю, в которую не поверила Лана, а ее попросил слушать со всей серьезностью.
— Еще полтора года назад я сильно болел, — начал Герман, — настолько сильно, что шансов выжить у меня не было. Нет, не надо отрицать, Лана. Мама с бабушкой так хотели меня спасти, что верили всякому говорившему, что меня можно вылечить. Но я не жилец был, вы все это знали, и я знал…
Старик пришел ко мне в прошлом году, в конце мая, когда мы как всегда выехали на дачу. Я уже совсем себя чувствовал плохо: ослаб, постоянно мерз и не переставал кашлять, все время проводил в кресле и кутался в одеяло. Нина каждое утро вывозила меня на озеро. Мне нравилось там сидеть и наблюдать за лебедями.
В тот день я особенно был болен. Я не вставал с кресла и едва мог смотреть на птиц. Он подошел ко мне, когда Нина ушла, и заговорил что-то об озере, о жизни, в общем, о чепухе какой-то. Потом он вдруг предложил мне встать, чтобы поближе подойти к берегу и рассмотреть подплывающих лебедей. Я сказал, что не могу этого сделать, так как мои ноги больны, и я упаду, если встану, а он ответил, что смогу, если сильно пожелаю. Мне просто нужно было пожелать, и я, конечно, ему не поверил, но я сделал так, как он настаивал — я пожелал ходить. И я встал. Сказать, что я был изумлен и поражен, это ничего не сказать, — Герман усмехнулся, печально посмотреть вдаль и продолжил: — В тот день я даже бегал. Лана, ты помнишь, когда я в последний раз бегал? Нет, и я не помню, потому что я никогда до того момента не бегал! Это было такое чудо, как если бы на Рождество ожили наши игрушки. Ха, мы с тобой, когда-то так и мечтали увидеть, как они заговорят. Помнишь, как мы спрятались за диваном в полночь и все ждали, пока не заснули, а утром ты меня обманула, сказала, что видела, как мой солдатик сбежал с твоей балериной, а я все проспал. — Лана засмеялась и со слезами на глазах сказала, что помнит. — Да, хорошо, что ты потом призналась, когда я нашел под твоей подушкой солдатика и балерину, что ты их спрятала там сама, а то я был ужасно зол, что ты меня не разбудила.
Так, когда все это случилось со мной, я решил, что старик волшебник какой-нибудь и, конечно, я без сомнений согласился на все его условия. Он был моим спасением, и я просто пригласил его в дом на свой день рождения, как он и просил. После я и начал резко поправляться. Уже перед осенью, я впервые поехал на велосипеде.
В сентябре мы вернулись домой, и вот тогда начали случаться все странные и непонятные вещи. Мне начали казаться какие-то лица, прятавшиеся за зеркалами, под диванами. Однажды я отчетливо увидел фигуру старика стоявшего на лестнице. Иногда я видел его очертания в зеркале. Я тогда думал, что схожу с ума, но самое страшное случилось в ноябре. Однажды, когда мы ужинали все в столовой, он пришел туда и сел за стол. Я точно так же, как Иларий сегодня, заорал, а вы все, мама, бабушка, отец и ты, Лана, начали с ним разговаривать, будто он был нашим родственником. Он представился дядюшкой Киром. И вы так любезно беседовали с ним, а потом, когда он ушел, вы и не вспомнили, кто такой этот дядюшка Кир.
Вот это я пытался тебе рассказать. Я говорил, что к нам на обеды приходит старик, который незаметно живет в нашем доме, и только я его могу видеть и помнить, а вы все забываете, как только он исчезает. Я тогда думал, что это какой-то бред, разве может так быть? Я облазил весь дом, пытаясь понять, где он прячется, я не мог поверить, что он может растворяться в воздухе. Но я, конечно же, ничего не нашел, ни единой зацепки.
Он потом приходил еще несколько раз, сидел с нами за столом, а вы, снова, как ни в чем не бывало, общались с ним, а потом вашу память будто стирало. Каждый раз, когда он должен был появиться, за столом появлялся лишний стул, Нина его ставила. Я как-то убрал все лишние стулья в столовой, спрятал их в чулане, и старик долго не появлялся. Я уже было обрадовался, что он исчез навсегда, но однажды я ночью проснулся оттого, что кто-то сел на мою кровать и потянул одеяло. Я открыл глаза и чуть не закричал от ужаса: рядом со мной сидел он. Он приложил палец к губам и сказал, что я лишил его единственной радости проводить изредка время с моей семьей. Он спросил, неужели это такая большая плата за мое здоровье и за мою жизнь? И он предупредил, что если я хочу, чтобы с вами ничего плохого не случилось, я должен вернуть стулья. И я их вернул.