Когда принесли второе, Лана тихо спросила: нравится ли мне обед. Я сказал, что все отлично, но не возражал бы, если бы порции были больше.
— После таких обедов я всегда иду на кухню и ем все, что хочу и сколько хочу, — прошептала она. — В обществе принято считать, что женщины должны есть мало, а еще лучше вообще не есть, ведь мы должны быть всегда стройными и звонкими, чтобы нравиться мужчинам. Мы не можем с удовольствием грызть жирную ножку курицы, вгрызться в нее зубами и чавкать, как делают обычно мужчины, и, о ужас, отрыгивать!
— Да уж, вам не повезло, хорошо, что у нас в Холмах нет таких правил.
— А мне начинает нравиться ваша деревня! Может, туда и стоит переехать, — засмеялась она.
— Переезжай, тебе там понравится, там… — я поднял голову, и у меня в глазах все поплыло, руки задрожали и чтобы не упасть, я вцепился в край стола.
В коричневом пиджаке и в черной помятой шляпе с лентой в столовую заходил мой ночной кошмар: два лебедя с перекрещенными шеями, застывшими в вышитой эмблеме слева от воротника; темные, практически черные волосы по плечи, безбородое лицо и глаза… Глаза впивающиеся в мое лицо злорадной усмешкой.
Он сел на тот самый свободный стул, и я, будто во сне, вскочил, отчего мой стул с шумом опрокинулся на пол. Все вздрогнули, издав возглас удивления, и недоуменно уставились на меня.
— Боже, что с тобой? — прошептал Милон, хватая меня за рукав. — Ты что черта увидел?
— Кто это?! — завопил я, выставив вперед дрожащую руку, вооруженную серебряной вилкой.
Головы присутствующих повернулись как по команде в сторону восьмого стула.
— Ты испугался нашего дедушку? — прыснул Эрнест. — Вот уж не думал, что старики, так могут пугать молодежь. Что же будет с нами, когда мы постареем? Мои внуки будут в ужасе разбегаться и прятаться от меня! Представляете, каким смешным я буду? — он скривил лицо, изображая беззубого старика, и начал шамкать, отчего все расхохотались, кроме Германа, который с таким же ужасом смотрел на меня, как и я — на старика.
— Нет, я серьезно, кто это? — перебил я их веселье. — Это никакой не дедушка, это чудовище! Его нужно убить, пока оно не убило всех вас!
Старик, притворяясь, будто ничего не понимал, любезно улыбался и внимательно слушал меня.
Все затихли, испуганно озираясь друг на друга. Эрнест нахмурился и сухо сказал:
— Дорогой мой, может, ты переутомился с дороги и тебе нужно попить воды?
Весь пунцовый Милон подскочил, подхватил меня под руку и нежно пролепетал:
— Простите нас, все верно, он утомился. Сейчас попьет водички и будет как новенький. Ну, пойдем, дружок, — он выволок меня из столовой, оттащил в ванную комнату, где нас никто не мог слышать, запер дверь и, плюясь слюнями, заорал: — Ты что творишь, скотина? Что тебя укусило, сукин сын? Клянусь, вечером я пересчитаю все твои ребра! У тебя есть какие-то проблемы с головой? Может ты обожрался каких-нибудь грибов, пока я не видел? А ну, говори!
— Дядя Милон, этот старик, на самом деле не старик, — начал я, слишком ошеломленный, чтобы понять, что мне лучше молчать. — Понимаете, это он убил мою семью, он убил Бахмена, Вариду и еще других людей. Это из-за него я поджег свой дом, он должен был там сгореть, но… но он жив. Он убьет и эту семью. Их нужно предупредить! Он наверняка знал, что я буду здесь…
Не успев договорить, я неожиданно отлетел в сторону, стукнувшись головой об стену, и острая боль разлилась по моему животу, словно изнутри его рассекали тысячи ножей. Я согнулся пополам и начал задыхаться, хватая ртом воздух, но не в силах был вздохнуть из-за пронизывающей все, до самых костей, боли.
— Это только начало, — прошипел Милон, удовлетворенно рассматривая меня, — если ты не остановишь потоки своего бреда, то тебя ждет и продолжение. Хочешь продолжения?
Я замотал головой, но Милон усмехнулся:
— А я думаю, что еще одна пилюля тебе не помещает, — и на мой живот пришелся еще один удар, и я плавно соскользнул по стенке на пол.
— Ну вот, теперь ты должен выздороветь. Через пять минут ты возвратишься и извинишься перед всеми. Сядешь и будешь вести себя как благочестивая сиротка, — он удовлетворенно кивнул и вышел.
Трясущимися руками я умылся холодной водой. Боль все еще пронизывала мои внутренности. В голове стоял ледяной туман, а я просто не знал, что делать. Нужно было возвращаться. И тут же огромная глыба сомнений обрушилась на меня: что если я болен? Что если все это лишь плод моего больного воображения? Что если этот старик, правда, родственник семьи Корвас? Ведь, если бы это был он, кто-то должен был его пригласить на тринадцать лет… Но кто? И разве не должны были они все уже заболеть? Что-то здесь не так…
Я еще раз хлестанул лицо водой и медленно, заплетаясь в ногах, двинулся обратно в столовую. Когда я вошел, все повернули головы на меня, в том числе и старик.
— Я… я прошу прощения за свое… за свое странное поведение, — сказал я, стараясь не смотреть в сторону восьмого стула. — Я, наверно, немного приболел, но сейчас мне уже лучше.
— Хорошо, что все прояснилось, — дружелюбно сказал Эрнест, — а то мы уже испугались, вдруг что серьезное.
— Мы, наверное, сразу должны были представить вам нашего родственника, — добавила Катрина мягким и успокаивающим голосом. — Иларий, познакомься, — она показала рукой на восьмой стул, — это двоюродный дедушка Эрнеста, дедушка Кир. Он скромный, поэтому редко выходит к гостям.
Моя шея со скрипом, как несмазанное колесо у телеги, повернулась по направлению ее руки, и мои глаза встретились с его глазами. Да-да, это были те самые глаза, которые я увидел тогда в поле. Старик сидел за столом, не снимая свою ветхую шляпу, и это похоже никого не смущало.
— Очень рад познакомиться, Иларий. Мне жаль, что я так напугал тебя. Право, я совсем безобидный, — улыбнулся он, приподнимаясь и протягивая мне руку.
В моей голове вихрем пронеслась картина, как я хватаю его руку и вонзаю в нее нож.
— Что же, ты боишься пожать старческую руку?
Все снова пялились на меня, как на недоумка, а Милон красными выпученными глазами обещал мне незабываемых ударов под дых.
— Иларий, — прошептала Лана, озадаченно смотря на меня, — что с тобой?
— Что ж, не будем приставать к мальчику, — сказал старик и опустился на стул.
Внезапно я протянул руку и сказал:
— Нет-нет, все в порядке, давайте пожмем руки. Мы же раньше никогда не встречались, так? Это наше первое рукопожатие? — я осклабился и крепко сжал его руку так, чтобы почувствовать, как затрещат его косточки: я хотел знать, чувствует ли он боль. Сжимая руку, я со всей внимательностью следил за его впавшими темными глазами — косточки не хрустнули, его рука, словно была из теста.
— Дядюшка Кир, ну что вы там застыли? — воскликнул Эрнест. — Я хочу сказать тост! Тост за наших прекрасных детей, из-за которых мы все сегодня собрались в этот чудесный вечер! За мою великолепную Лану, на которую я возлагаю большие надежды! И за Илария, такого чуткого, скромного и немного чудаковатого юношу! Я думаю, все согласятся со мной, что вы великолепно выглядите вместе. И я от всей души желаю, чтобы в скорейшем времени мы отпраздновали сочетание наших прекрасных голубков. За Лану и Илария, за любовь!
Раздался звон бокалов. Лана, изображая радость от тоста, подмигнула отцу, а тот послал ей воздушный поцелуй. Я посмотрел на Германа. Он дрожал, как осиновый лист, с ужасом смотря то на меня, то на старика.
— Раз мы познакомились, Иларий, — вежливо обратился ко мне старик, — не расскажешь ли, как ты поживаешь? Мне очень интересно, говорят, ты приехал из деревни, чтобы познакомиться с нашей малышкой Ланой?
— Да, из деревни, точнее из Холмов. Слышали о таких? — спросил я.
— Слышал, слышал, давненько дело было, — он загадочно улыбнулся, будто припомнив что-то хорошее. — И как жизнь там?
— В деревне живется неплохо. Можете приехать и убедиться.
— Благодарю, благодарю! Это очень любезно с твоей стороны, что ты снова меня приглашаешь. Но ты же помнишь, что пригласить можно всего раз? А ты, как я помню, уже это сделал, — его блестящие вороньи глаза смеялись.