Поднялся бодрый, оглядел всех веселыми глазами и спросил вина. Ночью Ксения рассказала Виктору, что давно, сразу после взятия Казани, верховный маг наложил на Мартына заклятье, предварительно усыпив, а в заклятии том был приказ убить ее, ежели верховному магу нанесут какой ущерб. Теперь заклятие снято, и она уверена, что Мартын будет верным другом. «Новое заклятие наложила?» — спросил Виктор, но не разглядел в темноте, улыбнулась она или нет.
Мысли ходили кругами, но опять возвращались к тратам. Стена, возводимая перед Хоромами, тоже требовала денег. Поиски в старых домах себя не оправдали, в руинах теряли каждый день людей: то земля вдруг под ногами осыпалась в бездонный провал, то падала бетонная плита, обрушивая на головы перекрытия этажей. Да и неведомая смерть подстерегала в мрачных завалах: пропадали разборщики, а потом находили тела их, убитых страшно.
Мастеровые люди ставили печи и обжигали кирпич, но горожане за всякую работу требовали денег, а когда попытались их чуток поприжать, то едва не случился бунт — тысяч двадцать москвичей привел мясник Кирилл ночью с факелами под окна Хором разговаривать с Правителем. Хорошо, тысяцкие догадались казармы запереть и дозорных отозвать, а то неровен час пальнул бы кто! До утра Виктор беседовал с выбранными, был ласков, кроток, подтвердил все вольности, в которых присягал еще Сармат, не отказался и сам присягу городу принести, в свое время, разумеется. Разошлись полюбовно, но после этого неделю в Хоромах все на цыпочках ходили. Советников, что решили было горожан пощипать, в тычки прогнали, сгоряча досталось и Евсею, хотя он был против затеи с налогом.
Впрочем, с городом поладили быстро. Через месяц после того, как все патрули были отозваны и на окраинах начали пошаливать невесть откуда взявшиеся лихие люди, депутация горожан снова объявилась у Виктора и спросила, чем за порядок вносить плату — золотом или кирпичом?
Вот тогда он и задумался — не пора ли заглянуть в убежище? Не хотел трогать кунцевское золотишко, берег на самый крайний случай, да, видно, край уже настал. Могли забрести ненароком старатели. Медленно, очень медленно росла стена, а по ночам иногда просыпался в липком поту чудились ему орды врагов, идущих тайными тропами к Москве, чтобы встать под окнами Хором. И впрямь, как объявятся здесь стаи чудовищных медведей, да как начнут в двери ломиться! Стена нужна позарез, высокая крепкая стена.
Зимой вдвоем с Андреем они добрались до убежища. Старого Иосифа и след простыл. Обнаружили на столе надпись «Все на месте», сделанную, судя по всему, пальцем какой-то зеленой бледной краской.
Так оно и оказалось. Сволокли золотые кирпичики, которых оказалось неожиданно много, в самый дальний и глухой закуток, поверх накидали хлама, тряпья, гнили разной. Прикинув на глазок, Виктор сообразил, что вдвоем, да и втроем не унести. Да и еще много барахла накопилось. Снаряжать надо отряд, из самых верных людей. Или, наоборот, взять всякую дрянь, а потом в воду. Сам удивился своей мысли и отбросил ее. Но не забыл. Еще пожалел, что старика на месте не оказалось, хороший мог быть советник!
Вернулся Андрей и шепотом доложил, что близ угловой башни берег совсем размыло, подвода не пройдет, а если по воде, то на обратном пути завязнет. Пока будут сгружать-разгружать — настанет утро.
Решение нашлось сразу. Виктор послал одного из дружинников к подводе, велел ждать у ворот монастыря. Андрею же сказал, что где-то здесь в стене дверь, пусть достучатся, стража должна быть хоть какая. А потом по четыре человека за каждый ящик и быстро через монастырские дворы к стенам. Сразу надо будить настоятеля, чтоб долго не разговаривать с монахами.
Вскоре заполыхали факелы на стенах, скрипнув, отворилась дверь в стене, и дружинники, кряхтя и вполголоса ругаясь от натуги, потащили груз. До монастырских ворот их проводил заспанный служка в кое-как накинутой одежде, а там из тьмы выступил сам отец-настоятель и грозно осведомился, по какой надобности ночные шастания учиняют, да по чьему велению? В ответ Виктор молча хлопнул его по плечу.
— А, это ты! — пробурчал Дьякон. — Неймется тебе…
Виктор извинился за вторжение, сказал, что беспокойства никакого не доставит, и вернулся на берег, за последними ящиками. Вслед за ним явился и настоятель в сопровождении нескольких отчаянно зевающих монахов. Дьякон внимательно посмотрел на ящики, хмыкнул, но ничего не сказал. А потом, когда дружинники с последним ящиком исчезли в проходе, придержал Виктора за локоть и движением руки отослал свою братию.
— Вот что, — сказал Дьякон, когда они остались одни на берегу. — Ты свое дело крепко знаешь, наслышан. Только помни, что душа у тебя одна. Береги душу, гневу волю не давай. И себя береги…
В темноте Виктор не видел глаз Дьякона. Говорил настоятель негромко, слабым голосом, казалось, что-то страшило его.
— Не понимаю тебя, — сказал в ответ Виктор.
Дьякон закашлялся, потер грудь.
— Хворь одолела, — сообщил он. — Ослаб телом. Скоро предстану перед Отцом небесным. А ты себя блюди, без властного закона люди в скотство впадут, а одним законом Божьим сейчас мало кого удержишь. Да-а…
Он снова замолчал, а Виктор со все возрастающим недоумением ждал, когда Дьякон заговорит снова. Он никогда не видел его таким: неуверенным, со слабым, дрожащим голосом. Может и впрямь плох? Но в плечах по-прежнему широк, стоит твердо, да и рука крепка. Наверно, заботы одолели.
В воде плеснула невидимая рыба, со стороны реки ветер гнал удушливую вонь гниющих водорослей. Виктор посмотрел на ту сторону. В неясном размытом свете луны берег темнел угрюмой полосой без малейшего просвета.
— Береги себя, — сказал настоятель. — Помнишь, был у меня один… Не совладел со страстями, ушел. Куда делся, не знаю. Может пропал, а может и объявится где. Если что — на мою братию зла не имей, отрекся от нас нерадивый монах, да и мы от него отреклись.
Не сразу Виктор понял, о ком речь, а потом вспомнил монаха с клинком, что год назад к нему подбирался здесь, под стенами монастыря. Он поежился. Стало неуютно. Кто знает, может, подкрадывается сейчас, неслышно ступая по песку, в черной хламиде, со стилетом в потном кулаке… Страха не было, у каждого свой предел, любой огонь рано или поздно гаснет, любая искра недолго летит по ветру. Искра? Откуда взялись искры?
Он забыл о монахе и замер, вглядываясь во тьму. Далеко на той стороне несколько огненных точек прилепились к черному склону. Что это могло быть? Коней, что оставили на том берегу, велено было после отдыха утром вести в Хоромы. Да и не могли коноводы так быстро добраться аж к развалинам Бастиона.
— Что это там светится? — спросил он.
— Где? А-а, это! — протянул Дьякон. — Не знаю. Бесовское дело. Днем посылал людей, никого нет, пусто. Нечисти много развелось, по ночам шляется.
Огни медленно поднимались вверх, а потом один за другим исчезли там, где чуть сереющее небо окаймляло склон. «Ладно, — подумал Виктор, разберемся».
— Ну, прощай, — сказал он. — Будет какая нужда, заходи.
— И ты заходи, — кротко ответил Дьякон, — и не только по нужде.
Голос его странно дрогнул, и Виктору вдруг захотелось оставить все дела и поговорить с Дьяконом, просто так, без цели. Он даже на миг задумался, о чем же говорить? Не вспоминать же дни былые, когда он был шустрым сопляком, а отец-настоятель ходил в свои легендарные ходки! Не об этом хотелось говорить, а о чем — он и сам не знал. Выговориться, излить душу. Нет, это называется иначе. Он подбирал слова, но так и не нашел подходящего.
Видавший виды старый казначей не смог удержать улыбки. Улыбнулся и Правитель — довольного казначея он никогда еще не видел. Взвешивали золото долго, а потом в секретной кузне запыхтели меха. Стражники заняли входы и выходы.
Виктор понимал, что и этого золота надолго не хватит, но к тому времени, когда оно иссякнет, встанет вокруг Хором надежная стена, новые бойцы обучатся ратному делу, а с сопредельниками, ближними и дальними, пойдет иной расклад. Кто знает, может, и впрямь снарядить тайную сотню вдогон атаману Курбатову, помочь старику? Тропы известны далеко на юг от Казани. Хоть и места глухие, враждебные, но если сохранилась десятая часть крепостцей, что нанесены на курбатовскую карту, есть на кого опереться. Знатный может выйти рейд! Виктор подумал даже, не сходить ли с той сотней, ежели дела отпустят. Ну, не к спеху пока!