— Сталь, говорите? А знаете ли вы, Николай Федорович, что у немцев за это же время производство стали не в два раза выросло, а в три? Станки на российских заводах все больше германские…
— Но ведь прогресс у нас в экономической жизни громадный! А военная реформа? С девятьсот десятого года идет, сколько уже сделано! Армия сильна, как никогда! И рабочие, заметьте, давно бросили бунтовать, а равно и крестьяне!! Нарождается класс крепких хозяев, уж он-то не даст втянуть себя в авантюры социалистов и анархистов.
— Рост идет, это вы совершенно точно подметили, только не доросли мы еще. Не успели, черт! Не успели! Мне знакомый генерал говорил: нам хоть два годика только, и тогда уж действительно, сам черт не брат. А знаете, что в Германии в газетах пишут? Я ведь там этой весной не только водичку пил и на красоты смотрел, но и газеты почитывал, знаете ли. «Кельнишер цайтунг» так и писала: Россия хочет захватить Швецию, Дарданеллы, подчинить себе Турцию, сейчас пока не в силах этого добиться, но, мол, к осени девятьсот семнадцатого года, благодаря французским кредитам, завершит срочные реформы и усилится так, что уж Германии с Россией не совладать. И вывод у этой газетки такой, что, мол, воевать надо, пока Россия еще слаба против немцев. И будут воевать, уверяю вас. Они там про семнадцатый год твердят неспроста.
— Да не беспокойтесь вы так, ей-Богу, Михаил Дмитриевич! Может, и не будет войны в этом году. Что, в первый раз, что ли? Газетчики всегда так: пугают нашего брата. Сенсации им подавай. Вон, вспомните, в двенадцатом году тоже все шумели: «Война, война»! И ничего, обошлось, миновала балканская кутерьма, обошлось без большой войны. А в восьмом году, боснийский кризис? А? Тоже все ждали, что Россия вступится за сербов. И ничего, проглотили мы горькую пилюльку, отсиделись тихо. И сейчас отсидимся…
Подходило время встречи. Таня доела салат и вышла по направлению к генуэзской башне.
Грюнберг был уже там. Низкорослый, плечистый, снова с букетиком, он прохаживался вдоль оградки. Сапоги и множество аксессуаров на нем бликовали нещадно. Видно, начистил сегодня с особым рвением.
Таня прошла мимо хорошо одетой молодой пары, уловила обрывок разговора. Юноша говорил девушке, используя, почему-то, мужское обращение: «Это, брат, наверняка закончится войной». «Митенька, но ведь это ужасно?» «Катюша, братец ты мой, да ты Андреева начиталась! Страшного тут для мужчины не так уж и много. Пойми, война, как гроза после духоты, — она все обновит!»
— Татьяна Ивановна! — Грюнберг шагнул навстречу. — Вы прекраснее с каждым днем. Райский Крым делает богинь из приезжих красавиц!
Таня улыбнулась. Было приятно. Если это экспромт, то Грюнберг большой молодец. Хотя, наверняка, — заготовка.
— Спасибо, Павел Оттович! Хоть я и богиня, но давайте оставим эти церемонии для столиц, вы можете обращаться ко мне просто Таня.
— Вы так добры, Таня. В вас нет этой чопорности, этой выспренности и холодности, которая часто бывает у красавиц, особенно аристократических кругов… — Поручик запнулся и смущенно отвернулся.
— Я могу называть вас просто Павлом? Без отчества?
— О, конечно, разумеется, Татьяна Ивановна… Таня! Простите!
— Павел, а как вас называли детстве родители?
— В детстве? — поручик смутился еще больше, помолчал и, наконец, выдавил из себя:
— Паульхен. Это, как Павлуша или Павлик по-русски. Только по-немецки.
Тане стало смешно. Паульхен — ассоциировалось с пухом, пушистостью и чуть-чуть с пауком. С маленьким таким паучком.
— Я буду называть вас Павлом.
Помолчали. Рукой в перчатке поручик нервно потирал ремешок портупеи. Таня покосилась на его кожаную военную сбрую.
— Павел, все вокруг сегодня только и говорят о войне.
— Я как раз хотел вам сказать. То есть я хотел сказать, что… Понимаете, Таня, когда я увидел вас в гостях, вы, наверное заметили, вы повергли меня в восторг свом видом. Вы… мой идеал, Татьяна Ивановна! Таня! Вы именно та женщина, которая желанный образ женщины для меня составляет. Прошу вас, не сочтите меня нахалом, будто я считаю вас легкомысленной, будто вы способны на курортный роман. Это совсем другое. Вы именно та, вас послал мне Бог! — Грюнберг взял обе Танины ладони, вложил в свои, заглянул ей в лицо. Все веснушки его лица тоже смятенно всматривались в Танины глаза. Поручик нервно сглотнул и продолжил. — Мы встретились на курорте, но это не курортный роман, совсем нет. Это истинный перст судьбы, я знаю это. Мы могли бы встретиться в Киеве или где угодно встретиться. Но встретились здесь… Я хочу обнять вас, покрыть поцелуями ваши губы, все ваше прекрасное тело. Я не спал вот уже две ночи, я думаю только о вас. Но нас разлучают, Татьяна… Таня! Я должен буду скоро ехать. Должно быть, через два-три дня. Я офицер и обязан быть в расположении своей части, это далеко отсюда. Вы сами видите, будет война… быть может, меня убьют, и я вас никогда не увижу. Быть может, мы видимся в последний раз.
Таня немного растерялась. Она не могла понять, насколько искренно говорит Грюнберг. Наверное, все-таки искренно. Он к ней был неравнодушен с первой встречи, это точно. Его желание она ощущала кожей даже через ткань перчаток.
— Таня, прошу вас, будьте моей! Я у ваших ног! Таня! Поедемте, куда хотите! К вам в «Европейскую» или ко мне, все равно! Вы составите мое счастье, и я сделаю вас счастливой! Быть может, меня ждет смерть в бою, мы должны быть вместе сегодня!
Он говорил страстно. Тане, наверное, по-настоящему вскружили бы голову эти слова, если бы она, как и он, не знала его ближайшего будущего и допускала мысль о его гибели в боях ближайших месяцев. Но Михалыч еще три дня назад сообщил ей, что Грюнберг благополучно переживет первую мировую войну, и пафос слов поручика мерк в свете этого знания.
— Павел, это так неожиданно. Вы милый, очень милый. Вы, — она с трудом подбирала слова, — тронули меня своим признанием. Я должна подумать, прислушаться к своим чувствам. Мы знаем друг друга всего несколько дней. Мне необходимо время. Мое сердце тянется к вам, и оно подсказывает, что вы не погибнете. Милый Паульхен. Мы обязательно увидимся! — она чмокнула его в щеку, улыбнулась виноватой детской улыбкой и торопливо зашагала от него быстрыми маленькими шажками. Грюнберг догнал ее и робко взял за локоть, она обернулась, мягко отстранила его руку, повторила смущенную улыбку и сказала:
— Прошу вас, Павел, не сейчас. Мне нужно время. — Вторую попытку догнать ее поручик не предпринял.
Глава 25
У фонтана Айвазовского Тане встретилась Эсфирь. Та самая, с которой она познакомилась в один день с Грюнбергом и которая попросила называть ее Эстер.
— Танечка, вы чем-то встревожены? На вас лица нет! Вы тоже переживаете из-за слухов о войне? Коммерсанты только о ней и говорят.
— Она указала головой в сторону кучки мужчин у фонтана, похожих на стайку «пикейных жилетов» из романа «Золотой теленок», только помоложе. В их гомоне можно было разобрать слова «Сербия», «Вена», «мобилизация» и «кайзер», остальное тонуло в шуме.
— Нет, что вы, Эстер. Это я так. Да что нам, женщинам, война? Я ведь не офицер и не солдат.
— А я вот очень переживаю. Это так ужасно. Мало того, что мужчин будут убивать и калечить, так еще и начнется опять, не дай Бог, разбой, как в девятьсот пятом году, после войны Японией. Ох, что у нас тут было тогда, страшно вспомнить, Танечка. В городе погромы, а потом летом в порт пришел этот корабль, на котором взбунтовались матросы. «Князь Потемкин-Таврический». Вообразите, железная громадина, нацелила пушки на город, на нас всех. Они поставили городу ультиматум, чтобы им выдали уголь и продовольствие, а иначе грозили начать стрелять. Можете себе представить, что тут началось? Все бросились наутек из города. Кто на телегах, кто верхом, кто пешком. Даже больные и калеки ковыляли, только бы бежать от этих пушек. А все добро в пустом городе осталось, босяки начали растаскивать, грабить. Боже, я вся дрожу, когда вспоминаю этот ужас. Не дай Бог, повторится. Война вытаскивает из темных нор столько страшного, Танечка! Не дай Бог. А я сегодня видела Павла Оттовича. Шел такой красивый, как на параде. Не правда ли, он очень милый молодой человек?