— Тем виднее ваше усердие, кузен, не пытайтесь скрыть то, что вы сделали.
— Ну вот! — сказал тот, смеясь. — Видно, что вы победитель, вы все видите в розовом цвете.
— Придете на минутку, вечером!
— Постараюсь, но не обещаю.
— Если придете, вас не отпустят, вот и все.
— Пусть так.
Пожав друг другу руки, они расстались.
— Может, я ошибаюсь, — пробормотал главнокомандующий, когда остался один, — но мне кажется, что дела нашего друга подвинулись вперед; впрочем, лучше не говорить ему пока об этом.
Едва прошло четверть часа после ухода графа, как явился охотник.
— А! Вот и вы наконец, дезертир, где вы пропадали? Что сделали?
— Многое, генерал.
— Да, и, между прочим, спасли жизнь моему кузену, который без вас потонул бы непременно.
— Кто это рассказал вам такую историю, генерал?
— Граф Меренвиль, милостивый государь; он только что был здесь и не переставал говорить о вас.
— Это очень просто, генерал, граф был утомлен, я немножко помог ему, вот и все.
— Я готов был побиться об заклад, что вы так скажете, — отвечал генерал, смеясь, — вы неподражаемы, мой друг; другие на всех перекрестках трубят о прекрасном подвиге, которого они не совершали, вы же упорно прячете истину под спуд; но мы вас знаем, и нам всем известен ваш поступок; нужно с этим примириться, никто не поверит тому, что вы станете рассказывать. Вы отобедаете со мной?
— С большим удовольствием, генерал, тем более что умираю от голода.
— Ну, так пойдемте к столу.
— Я желал бы сказать вам несколько слов.
— За обедом вы мне скажете все, что хотите.
— Как вам угодно.
Обед был подан; гость и хозяин сели за стол.
— В чем же дело? — спросил генерал минуту спустя.
— Генерал, — продолжал Лебо, — с нами триста или четыреста индейцев.
— Так вы их знаете?
— Всех, генерал, это мои друзья.
— Все?
— Да, генерал, все.
— Ага! Так вот почему вы целый день провели с ними.
— А вам это известно?
— Мне все известно, мой друг, у вас, вероятно, была причина, чтобы оставаться с ними целый день.
— Да, генерал.
— Какая?
— Сейчас скажу.
— Как вы находите это вино?
— Превосходное, генерал.
— Продолжайте, друг мой.
— Эти индейцы все принадлежат к одному племени и находятся под начальством нашего друга Тареа.
— Знаю.
— Очень хорошо. Вы, без сомнения, также знаете, что Бесследный принадлежит к этому племени, которое приняло его под свое покровительство.
— Я знал, что Бесследный был принят одним племенем, но не знал, каким.
— Так вот видите, генерал, я отвел Тареа и Бесследного, поговорил с ними и даже воспользовался вашим именем.
— Так, я надеюсь, вы не скомпрометировали меня перед ними?
— Напротив, генерал.
— Черт возьми! Продолжайте.
— Наконец я добился успеха, генерал.
— В чем, друг мой?
— А вот в чем: индейцы, которые наводят такой ужас на англичан, и в особенности на их жен и детей, удалятся завтра в четыре часа утра и отправятся в Карильон, где будут ждать вас.
— Вы этого добились?
— Да, генерал; впрочем, у них нет недостатка в трофеях, один Тареа скальпировал тридцать трех англичан.
— Какой ужас, мой друг!
— Что делать, приходится этому покориться, они не переменятся.
— Я это очень хорошо знаю. Я так и думал, что вы что-нибудь замышляете, но далеко не предполагал такого результата; еще раз благодарю, друг мой.
— Так вы довольны?
— Еще бы; не знаю, как вас благодарить; эти женщины, эти бедные дети, которым, может быть, предстояло быть безжалостно убитыми и скальпированными!
— Я об этом подумал, генерал, и поистине счастлив, что имел успех. С вашего позволения, генерал, я отправлюсь с краснокожими в Карильон, чтобы поддержать в них те же намерения.
— Хорошо! Бурламак завтра отправится в Карильон, где с помощью полковника Бугенвиля сделает последние распоряжения в лагере, который я хочу укрепить так, чтобы он мог оказать сильное сопротивление в случае, если англичане вздумают атаковать его.
— Мне сдается, что рано или поздно они явятся туда.
— Им сделают хороший прием.
— Я уверен в этом, генерал. Имею честь кланяться.
— Я буду в Карильоне дня через четыре.
— О! Тогда…
— Не забудьте известить Бурламака и Бугенвиля о времени отъезда.
— Будьте покойны, генерал. Он раскланялся и вышел. Генерал остался один.
Вскоре его адъютант, капитан Меренвиль, пришел объявить ему, что все решено и что форты Освего и Св. Георгия будут очищены с восходом солнца.
Капитан употребил это смягченное выражение, чтобы не сказать, что солдаты обоих фортов сложат оружие.
В эту эпоху старались быть учтивыми и не употребляли настоящего выражения, если в нем было что-нибудь грубое, его заменяли равносильным, хотя сущность оставалась та же.
Вечером было большое стечение в главной квартире, всякий наперебой спешил поздравить победителя, радость обратилась в энтузиазм; генерал доказал сразу свою храбрость и знание военного искусства, армия гордилась своим вождем, и последний солдат готов был положить жизнь за него.
Занятие Шуежена было исполнено при самых смелых условиях, какие когда-либо существовали в военных летописях.
Генерал Монкальм отлично знал это и в своей депеше к военному министру упрекал себя в слишком большой смелости и обещал не поступать так в другой раз.
Но Монкальм не принадлежал к славной школе Фонтенуа Tirez-vous memes. Он понимал войну, как вели ее римляне; он и шел на войну, как на бал, и глубоко презирал молодых удальцов-дворянчиков, которые своим непониманием дисциплины были причиною стольких постоянных поражений.
Военный министр Бельвиль с давних пор знал Монкальма, знал, что он один может привести дела в надлежащее положение и поэтому выбрал его; как видно, этот выбор был удачен, и война была ведена так, как должно; чтобы добиться своей цели, к несчастью, было слишком поздно, и все усилия Монкальма могли только отдалить катастрофу, но не отклонить ее; однако генерал поклялся исполнить до конца свою обязанность и делал это без жалоб и обвинений.
Главнокомандующий отдал свои приказания офицерам и с восходом солнца созвал их и всю армию на гласис крепости Св. Георгия. Что касается Освего — многочисленный отряд, состоящий из гренадеров и новобранцев, под начальством капитана Меренвиля должен был тотчас занять этот форт; англичане обещали очистить его заранее.
На другой день, при восходе солнца, т.е. около четырех часов утра, французская армия была выстроена к бою на гласисе, с заряженными ружьями, готовыми к стрельбе; канониры были на своих местах на батарее.
Офицеры, со шпагами наголо, занимали свой пост во главе своих батальонов.
Главнокомандующий, в полной форме, с блестящими орденами, окруженный многочисленным штабом, красовался верхом несколько впереди войск.
Англичане пробили сдачу на валу крепости и опустили английский флаг, который немедленно был заменен французским.
Барабанный бой ответил англичанам.
Тогда вышел комендант крепости в сопровождении всех своих офицеров.
Комендант поклонился генералу, обнажив свою шпагу, подал ее рукояткой Монкальму, говоря голосом, прерывающимся от стыда и волнения:
— Генерал, вот моя шпага, я надеялся быть счастливее, но, так как я побежден, я благодарю небо за то, что оно послало мне такого великодушного победителя, как маркиз де Монкальм.
— Благодарю вас за все лестные выражения, которые я имел честь выслушать, — отвечал главнокомандующий с утонченной любезностью. — Я обязан повиноваться приказаниям, полученным мною от моего государя и не могу изменить их; тем не менее я постараюсь смягчить их во всем, что будет зависеть от меня; возьмите свою шпагу, полковник, а вы, господа офицеры, слишком хорошо ею управляете, чтобы я лишил вас ее; вы военнопленные, но вы будете пользоваться относительной свободой; я потребую от вас только вашего слова и убежден, что вы окажетесь настолько честными пленными, насколько были храбрыми солдатами.