Но осень уже влезала в реку, рассветы сковывались холодком, речная сырость делала вялой мысль.
Когда он твердо решил ехать один в Ханькоу, Ха Чуань появилась сама. Она привезла тяжелые новости. Чэну следовало распустить речных партизан и зарыться в подполье. Они проговорили несколько дней и приняли такой план: Ха Чуань возвращается в Ханькоу и оттуда потихоньку перебирается в свою армию, а Чэн распустит речных партизан и уйдет на север, к Нанкину, и там, связавшись с партией, переждет зиму.
Они попрощались, и Чэн повез жену в город в сопровождении мальчика-лодочника.
![На Восток i_021.jpg](https://litlife.club/books/314646/read/images/i_021.jpg)
Чэн и его жена.
Стояла ночь силуэтов, когда подходили к Ханькоу. Лишь очень опытный глаз мог определить дорогу среди тысяч лодок. Они пристали к знакомому берегу, недалеко от рисовых складов.
— Иди, — сказал Чэн. — Весной встретимся.
Ха Чуань с лодки на лодку побежала к берегу.
— Уйдем, начальник? — спросил лодочник-мальчик.
— Подожди, она что-нибудь крикнет нам.
И сразу, точно подслушав его мысль, раздался крик. В нем был зов о помощи. Чэн узнал знакомый голос.
— Я здесь, Ха Чуань! — крикнул он и встал, чтобы прыгнуть на соседнюю лодку, но мальчик схватил его за ногу, повалил и тотчас оттолкнул лодку.
— Когда женщина так кричит, тебе нельзя выходить на берег, — шепнул он.
— Ее убили, дурак ты! — сказал Чэн.
— Такую женщину нельзя просто убить, — сказал мальчик одними губами и выгреб на середину реки.
Они вернулись в отряд. Чэн распустил людей и вдвоем с мальчиком ушел в Нанкин.
Там он вел работу в порту, учился русскому языку и одиноко страдал оттого, что не знает судьбы Ха Чуань. Его пугало, что она может вывернуться не так, как следует коммунистке. Затем он получил приказание ехать на север, в Мукден, в распоряжение манчжурского комитета партии, но из Шанхая выехал на канал Кра. С тех пор как он поступил в армию, прошло целых три года. Когда он вспоминал свои первые дни у Джу Дэ, ему становилось стыдно, как много дней потеряно зря.
Тан хотел остаться в партизанском штабе еще дня два, так как ожидали приезда корейских товарищей. Он обходил фанзы, занятые представителями отрядов, отдыхающими разведчиками, работниками политических организаций и молодежью, бросившей города и семьи, чтобы вступить в антияпонскую армию. Обычно его сопровождал кто-нибудь из больших командиров и обязательно Луза, которого Тан неутомимо расспрашивал о советских делах и Дальнем Востоке.
В фанзах суетились наборщики газет, резчики плакатов из дерева, фокусники-агитаторы. Минеры штаба ковырялись на берегу реки с керосиновыми бидонами.
Американский летчик Лоу, похожий в своем синен рабочем комбинезоне на приукрашенного китайца, сколачивал маленький планер на опушке леса.
Как только Тан выходил из кумирни, его окружала толпа; сбегались приезжие издалека. Это были рабочие кустарных маслобоек и гончарных заводов, обезумевшие от голода и ненависти к жизни. Они предлагали свои услуги в качестве тайных мстителей.
Тан обратил внимание Лузы на группу этих ребят, раскачивающейся походкой подошедших к нему.
— Снимите-ка штаны, — сказал он одному из них. — Это работающие на токарных станках, — объяснил он Лузе. — Видите, у него грыжа, и обратите внимание на ноги. От движения ног при нажиме на педали станка и трения о край деревянной лавки образуются кровавые мозоли. Через год он не сможет ходить, как и все его товарищи. Это профессиональное.
— Откажите ему в приеме в армию, — сказал Луза.
— Нельзя, — ответил Тан. — Нельзя. Таким, как он, ни в чем нельзя отказать.
Он перевел глаза на крепкого, средних лет крестьянина, очень коренастого, почти толстого, с широчайшим лицом бурята, который стоял, заложив руки за спину.
— Покажи руки.
Крестьянин улыбнулся и, щелкнув языком, отошел в сторону.
— Будешь так выбирать, начальник Тан, никого не найдешь.
— Ты гончар? — спросил Тан.
— Сам видишь, — и протянул вперед руки, ладонями вверх. На них чернели крутые кровоподтеки, и кожа до локтей была покрыта трещинами и мокрыми лишаями.
— И ноги? — спросил Тан.
— Да, — ответил крестьянин.
— Я всех вас приму, — сказал Тан, — только я подумаю, куда направить. Им нельзя отказывать, — заметил он Лузе, — потому что таким людям некуда деться. Броме того, героизм свойственен им больше, чем кому-либо другому.
В тот же день Тан имел три разговора: с Лузой, Ю Шанем и американским летчиком Лоу.
Беседа с Лузой касалась границы и пограничных партизан. Тан смеялся, когда Луза рассказывал ему о Ван Сюн-тине, потому что этот тип людей он давно знал. Сам Ван Сюн-тин, однако, злился на шутки.
— Выдам тебе десять винтовок, — сказал Тан, — а Тай Пину, который привез Лузу, подарю маузер, хотя он дурак — отпустил Мурусиму.
В тот же вечер Тан два часа просидел с огородником Ван Сюн-тином, но дольше всего Тан говорил с Лузой о Мурусиме.
— Видели вы такого Якуяму? — спросил Тан и, узнав, что Якуяма допрашивал Лузу, сказал, что этот капитан представляет опасность большую, чем старый Мурусима.
— Во всяком случае, задачей Ван Сюн-тина является уничтожение, — сказал он и тут же спросил: — Этого можно добиться?
Луза развернул ему подробный план, как это легче всего осуществить.
Чэн, командующий отрядом «Общества любителей храбрости», всегда внимательно прислушивался к их разговору.
Когда они переговорили о многих вещах, вызван был Ю Шань.
— Вы хотите предложить мне ваш план действий? — сказал Тан.
— Да, начальник.
План Ю Шаня заключался в организации нового рода партизанских отрядов — городских партизан, партизан в промышленности и партизан на транспорте. Сам он желал бы организовать последних и, тяжело дыша от волнения, чертил план железнодорожной войны.
Адъютант поместил перед ним рельефную карту Манчжурии. Касаясь руками гор и проводя пальцем по рекам, Ю говорил о еще не происшедшей войне, как человек, уже переживший ее тяжелые испытания.
Когда раненый Ю лечился у русских, он впервые увидел там географическую карту и долго не мог от нее оторваться. Маленькая земля лежала перед ним, как вскрытый механизм таинственной машины. Он видел воображением, как работали ее отдельные части: дороги, тропы, постоялые дворы, города и фабрики, как шли потоки груза и людей, и восторгу и страху его не было границ, потому что сквозь все это он видел судьбы людей.
Вернувшись от русских к себе домой, Ю пошел наниматься в отряды. Предложений было немало, но Ю требовал от командиров предъявить карту, и, так как карт ни у кого не было, он отказывался иметь с ними дело. В поисках командира с картой он добрался до Харбина и попал к хунхузу Безухому, который становился известным в прихарбинских местах.
Безухий показал Ю рельефную карту и сказал, что он может ощупать горы и погрузить палец в ущелья. Он развернул перед ним карты ремесел, дождей, почв, растений и дорог, по сторонам которых были нарисованы кружочки постоялых дворов, колодцев, хуторов, кладбищ, сел и городов. Все было маленьким на кусочке разрисованной бумаги, даже самые большие города и глубокие реки, но дороги вели свои линии четко и грубо: страна лежала в них, как в силке. Стоит развязать узел, вся сеть распустится, и земля выпадет, как дичь из дырявой сумки.
— Я тебя знаю, ты Ю Шань, — сказал Безухий. — Возьми эту карту и служи у меня. Я научу тебя многому, чего ты не знаешь.
Хунхуз Безухий тогда как раз входил в моду. Он вступил в организацию революционных повстанцев и держал свой штаб в Харбине. Он увлекался «городской войной» и собственным умом доходил до открытия Законов уличного сражения, потому что никогда не слыхал о боях Парижа и Москвы. Безухий размалевывал стены домов лозунгами и плакатами, разбрасывал листовки, распространял песни и наклеивал на дома богачей афиши с цифрами их доходов, что производило громадное впечатление на рабочие массы.