Идея отпраздновать поступление Иосифа в школу, начало жатвы, ее личные надежды — это ее идея, все это задумала она. Сейчас, лежа на больничной койке, она припоминала подробности давно минувшего дня.
Она проснулась рано и вместе с бабушкой отправилась в поле. Как приятно было собирать бобы ранним утром, пока солнце не начинало припекать. А в тот день их защищала еще и тень от кукурузных стеблей. Бобов было не так уж много, и к исходу утра они кончили трепать и веять. Едва набрали мешок бобов.
— Ну и урожай! — воскликнула Ньякинья. — Наша земля устала. Дожди не утолили ее жажды. А ведь когда-то с этого поля собирали по восемь, по десять таких мешков.
— Может быть, кукуруза уродится лучше, — сказала Ванджа.
— Ну и стручки! — огорченно проговорила Ньякинья и замолкла.
Они отнесли бобы домой, и Ньякинья снова ушла в поле — посмотреть, сколько собрали другие.
Ванджа отправилась в лавку к Абдулле. Было еще рано. Она знала, что посетителей пока не будет. Но ей не терпелось приступить к своим новым обязанностям, а заодно убить время, оставшееся до праздника, который начнется в полночь — перед восходом луны.
Весь день Ванджа провозилась в лавке. Она расставляла и вновь перекладывала на полках коробки и пакеты. Абдулле и Иосифу она тоже не давала отдохнуть. Иосиф так и не пошел в школу: занятия не состоялись в связи с тем, что Мунира уехал в Руваини. Ванджа затеяла в лавке генеральную уборку. Велела Абдулле починить полки и стол в одной из задних комнат, которая служила баром. Абдулла принялся за ремонт. Ванджа и Иосиф подмели пол, потом побрызгали его. У входа в лавку Ванджа повесила объявление: «Лавка и бар сегодня закрыты по случаю учета товаров». Но учитывать было практически нечего, да и покупателей днем приходило немного. Тем не менее Абдулле эти нововведения поправились, главное же — профессиональная серьезность, с которой Ванджа относилась к работе. Она всем распоряжалась и настолько увлеклась уборкой и записью товаров в книгу, что забыла об усталости, хотя все утро работала в поле. Абдулла только дивился: его лавка и бар стали наконец на что-то похожи.
К концу дня она сняла объявление и вывесила новое: «Лавка открыта». Она встала за прилавком в ожидании посетителей. Но посетители не появлялись. Ванджа снова принялась за дело. Она написала новое объявление: «Постоянная распродажа товаров в часы перед закрытием» и даже пририсовала несколько фигурок, спешащих в лавку, чтобы успеть до закрытия.
Несколько ребятишек пришли купить конфет. Они смеялись, разглядывая человечков, нарисованных на объявлении. Попытались прочитать само объявление, но поняли только слова «закрытие» и «продажа» и побежали к родителям сообщить, что лавка Абдуллы закрывается и он распродает товары. Через несколько часов в лавке было полно покупателей. Вскоре они поняли, что дети ошиблись. Но им поправилось, как выглядела теперь лавка, и они остались поболтать и выпить пива. Ванджа вынесла стулья, и посетители сидели на воздухе, потягивая пиво и рассуждая об урожае.
Но вот и эти посетители разошлись, а Ванджа терпеливо сидела за прилавком, ожидая заветного часа. Ее мысли блуждали. Сегодня взойдет полная луна, сегодня день, которого она ждала со дня приезда в Илморог и надеялась, что все получится, как она задумала. Праздник в честь поступления Иосифа в школу был лишь частью ее плана, хотя она искренне радовалась этому событию. А вдруг Мунира не придет? Но нет, он придет непременно. Она была уверена в своей власти над мужчинами, она знала, какими слабыми делала их красота ее тела. Иной раз она сама пугалась этой власти, и тогда у нее возникало желание сбежать из царства питейных заведений. Но на какую другую работу она может рассчитывать? К тому же, скрепя сердце она признавалась себе, ей доставляло истинное наслаждение видеть, как незаметная уловка — улыбка, многозначительный взгляд, слегка приподнятая бровь, якобы случайное прикосновение — превращает мужчину в пленника, томящегося дурака. Но в минуты здравого размышления, оценивая себя, свою жизнь трезвым взглядом, она искала другого — покоя, внутренней гармонии; торжество мгновенной победы чаще всего оставляло после себя пустоту, которую можно было заполнить только самообманом новых молниеносных побед. Так, барахтаясь в пустоте, она вдруг начинала сознавать, что в конечном счете торжествует не она, а мужчины, которые покидают ее, откупаясь деньгами, виноватыми улыбками или преувеличенными вспышками ревности. Тогда она принималась искать человека, которым могла бы увлечься сама, о котором ей хотелось бы заботиться, которому она родила бы ребенка, которым она могла бы гордиться. Вот почему она всячески избегала прямых разговоров о плате, вот почему сбежала от двоюродной сестры, которая требовала от нее циничного отношения к ремеслу. Нет, она предпочитала дружеские отношения, пусть даже непродолжительные, она радовалась, когда за ней ухаживали, боролись за нее, когда ей покупали платье или что-нибудь еще как подарок, а не в результате заранее обусловленной сделки. Больше всего она любила торговать за прилавком. Сидя на высоком стуле, отделенная стойкой от общей толчеи, она могла издали изучать людей и вскоре научилась уверенно читать лица мужчин. Она сразу отличала отзывчивых, чувствительных, грубых, жестоких, умных (с этими она любила разговаривать, их беседа доставляла ей наслаждение). Но вскоре поняла, что за большинством лиц прячется глубокое одиночество, неуверенность, беспокойство, и от этой мысли ей становилось горько, хотелось плакать. Но вообще она редко впадала в задумчивость — ее увлекала работа; поэтому владельцы баров усиленно стремились заполучить ее к себе. Она любила танцевать, слушать пластинки, с легкостью запоминала слова последних шлягеров, пыталась даже сама сочинять песни, но не могла придумать ни одного мотива. Она постоянно была чем-то занята, она была уверена, что может сделать все, хотя не знала, как применить свою энергию. Когда звучали ее любимые музыкальные инструменты — гитара или флейта, — она чувствовала в себе какую-то силу. Но что это за сила, она не знала. Музыка нередко возникала в ней в виде красок ярких движущихся красок, — она сливала эти краски, смешивала их с глазами и лицами людей, но музыка кончалась, и образы рушились. Она кочевала с места на место в поисках самой себя или мужчины, с которым ей удастся себя найти. И наконец, кажется, поняла. Ребенок. Да, ребенок. Вот чего жаждет ее тело. Она научилась осторожности, первый опыт не был забыт. Теперь она от всего отказалась и стала ждать. Ждала целый год. Чем очевидней становилась ее неудача, тем сильнее осознавала она потребность иметь ребенка и, наконец, не вынеся пытки, приехала за советом к бабушке. Ньякинья повела ее к Мвати Ва Муго, и это он — вернее, его голос — назначил ночь новой луны. Но она не рассказала ему про свою первую беременность.
Новых посетителей не появлялось больше. Она почувствовала досаду. Значит, Мунира отказался прийти, несмотря на обещание. Ей стало больно. И вообще день не удался. Что-то вышло не так. Может быть, и луны не будет. Может быть… Да кто он такой, этот Мвати? Просто голос! Голос за стеной. Глупость, предрассудки!
— Абдулла, пожалуйста… мне пора домой, — сказала она вдруг, не допив свое пиво.
— Ума не приложу, куда делся Мунира. Может быть, задержался в Руваини. Но ведь сейчас не поздно, он может еще прийти.
— Все равно, мне нужно уходить, — сказала она, и Абдулла удивился переменчивости ее настроений. Ему нравилось, как работает Ванджа, нравилось, как выглядит теперь его лавка.
— Я провожу тебя немного.
— Нет, пожалуйста, до самого дома, — сказала она и вдруг рассмеялась. — Ну и праздник! Иосиф не начал учиться, бобов собрали — смотреть не на что, Муниры нет, пива продали мало. — И задумчиво добавила: — Интересно, взойдет ли в небе луна?
Отец Кареги вместе с двумя женами уехал из Лимуру в Рифт-вэлли в двадцатые годы. Он был арендатором на разных фермах, принадлежавших европейцам, меняя свой труд на право пользоваться пастбищами и обрабатывать землю европейских поселенцев. Ему с семьей предоставляли участок земли в буше, они расчищали его, а через год их заставляли перейти на новый целинный участок. Так расчищались поля для европейских помещиков. Они переходили от одного помещика к другому, пока не достигли Элбургона. К этому времени у них уже не было коз — либо передохли, либо ушли на оплату всевозможных штрафов, а иногда их приходилось продавать, «чтобы воспрепятствовать распространению тика и других болезней», и в конце концов они превратились в стопроцентных батраков на фермах поселенцев.