— А Смиритский?
— Он пропадал где-то в других комнатах. Да, Вероника… Ее цвет — желтый, как у чайной розы. Платье натурального желтого шелка. Волосы цвета соломы, освещенной солнцем. Загорелое лицо, знаете, оттенка легкого кофе…
— Я люблю чай.
— Или цвета крепкого чая с молоком.
— Владимир Афанасьевич, вы с таким чувством рисуете ее образ…
— Только чтобы вы прониклись моим тем состоянием, — поспешно перебил он. — Да, и на этом желтом большие темные глаза. Я так и звал ее: чайная роза с темными глазами.
Мишанин хотел, чтобы следователь проникся его тогдашним состоянием; я же видел, как этим состоянием проникся он сам. Наверное, мое воображение легло на мою близорукость, ибо мне почудилось, как в глазах экономиста на секунду-вторую пожелтело, словно на стекла его очков упал отсвет Вероникиного шелка и чайных роз.
— Буду краток, — Мишанин расценил мою задумчивость как нетерпение. — На второй день мы с Вероникой пошли в театр. После спектакля проводил… Зашел выпить чашечку кофе… В общем, остался у нее ночевать. Сами понимаете: я холост и она женщина одинокая. Да, была суббота, нерабочий день… И вдруг утром, часов в девять, только мы сели за кофе, является Мирон Яковлевич. Мне, конечно, не по себе, но с другой стороны, что ему нужно у Вероники? Она, вижу, в нервном шоке. А Смиритский бросает две фразы. Первая: «Не ожидал». Вторая: «Что же дальше?» И режет меня взглядом. Глаза у него невероятные, как бы убирающиеся, вроде перископа подводной лодки. Вообще-то узкие, но внезапно делаются огромными и лезут на тебя. От них жуть берет. Смотрю в эти глаза и слышу себя, что бормочу про вступление в брак. Так и порешили.
— Подождите-подождите… Зачем Смиритскому этот брак?
— Оказалось, что Вероника — его сестра. Через месяц я уже был ее мужем.
— А не хотели.
— Разумеется, не хотел.
— Тогда я вас не понимаю…
Мишанин расстегнул пиджак, полагая, что я разглядываю какой-то непорядок в его одежде, но я всего лишь заметил подтяжку, которой мне так не хватало для его образа. Разумеется, глупость: увязывать подтяжки с образом.
— Вы по-английски читаете? — спросил экономист.
— По-русски-то некогда, — уклонился я.
— За границей очень популярен Бен Кьюкер. Звезда порчи при помощи взгляда. У него свое дело, в вольном переводе звучит как «Гипропорча». За сто долларов может наслать плохое настроение, за триста долларов — заикание, за четыреста — выпадение волос. Инфаркты и диабеты по пять тысяч. А прыщи по доллару.
— И вы этому верите?
— Один американский хоккеист тоже не верил, побился об заклад, что от любого взгляда волосу с головы не упасть, а этого Кьюкера, мол, следовало бы вздуть клюшкой. Бен Кьюкер приехал на матч, впился нечеловеческим взглядом в шайбу, и как только его хулитель ударил по ней клюшкой, шайба взорвалась. Кстати, сожгла хоккеисту всю шевелюру.
— Будем считать, что женили вас взглядом.
Жалею, что с первых дней следственной работы не стал записывать услышанные истории. Одних мистических повествований скопился бы целый том. О снах, предвещавших утерю зарплаты; о тихих ночных стуках по трубе парового отопления, настучавших болезнь; о горевшем доме, который не могли погасить пожарные, но потушила потом исчезнувшая женщина в белом; о мужчине в черном, ходившем по вокзалу и предупреждавшем о крушении поезда; о кассирше, к которой вдруг перестал приставать загар, а затем и случилась крупная недостача; о деде Лсжанкине, который по рубашке погибшего безошибочно называл приметы убийцы… Или вот «Гипропорча» взглядом.
— Вероника оставила однокомнатную квартиру какой-то родственнице и прописалась у меня. Мирон Яковлевич намекнул, что Веронике нужен свадебный подарок. И я подарил ей свой «Москвич». Вы удивлены? Но у нее автомобильные права, и она бредила скоростью.
— Слишком дорогой подарок и не совсем для женщины…
— Видите ли, «Москвич» был желтым.
— Ну и что?
— Вы забыли, что Вероникин цвет — желтый.
— Перекрасили бы машину, — буркнул я.
— Ну а дачу Вероника невзлюбила сразу. Не вырвала ни одной травинки и не посадила ни одного цветка. Ее прельщали южные моря. Тут еще подвернулся художник, предложивший написать се портрет. В желтом. За три тысячи. Как я теперь понимаю, художника тоже подослал Смиритский. Денег у меня уже не было. Тогда я продал дачу, расплатился с художником, а остальные деньги отдал Веронике на хозяйство.
Мишанин почему-то смотрел на меня с любопытством, словно не он, а я рассказывал о столь занимательном разорении.
— Дальше, — поторопил я.
— Все.
— Как все?
— А что еще? — вдруг злорадно рассмеялся тихий экономист чуть ли мне не в лицо, точно я был Смиритский. — Квартира, в сущности, у нес, деньги за дачу у нее, машина у нее! Провернула в течение года!
— Ну а как же… чайная роза с темными глазами?
— Роза? — искренне удивился Мишанин. — Во-первых, роза чайная нигде не работала. Во-вторых, ни дня без коньяка с шампанским. Знаете, где я живу после развода? В ее однокомнатной квартире. Знаете, что у меня висит на стене? Портрет «Дамы в желтом». Компенсация за дачу. А машину сам подарил.
— Почему трехкомнатную ей одной?
— С детьми.
— С какими детьми?
— А, я не сказал… У Вероники оказалось трое детей и все от разных отцов. Они временно жили у ее матери. Так сказать, на момент операции по захвату моего имущества. Теперь я плачу на детей пятьдесят процентов зарплаты…
— Стоп-стоп. Когда женились, знали про детей?
Мишанин передернул плечами и воззрился на великолепный желтый «дипломат», лежавший на его коленях и, видимо, не отнятый Вероникой.
— Знал.
— И это вас не остановило?
— Смиритский…
— Ах да, его взгляд.
Я посмотрел на Мишанина по-новому, словно мы не сидели с ним почти три часа…
Серый костюм с металлическим отливом; голубенькая рубашка и стальной галстук, перевитый бледно-зелеными разводами, как прохладными тропическими лианами; мирные глаза под модной оправой очков; чистое лицо — родинка сожжена; слегка загорелая кожа, цвета чайной розы. Он должен был нравиться, как человек интеллигентный: в конце концов, он обязан мне нравиться по закону, как потерпевший, как обобранный до нитки… Но я не люблю мужчин, которые жалуются на женщин. Она плохая? Так отдай ей вдогонку еще столько же, лишь бы уходила; радуйся, что забрала вещи, а не душу.
— Владимир Афанасьевич, вы раньше женаты не были?
— Был, но тот брак не считаю.
— Почему?
— Мне было чуть за двадцать. Мама заставила жениться на дочке наших старых друзей.
— У меня пропало мое всегдашнее любопытство. Наверняка тут бездна интересного: в наше время мама насильно женит взрослого человека. Но мне хватило первой истории, когда посторонний человек женил его взглядом.
— Чего же вы хотите? — официально спросил я.
— Привлечь бывшую жену и Смиритского к уголовной ответственности, которые путем мошенничества завладели моим имуществом, — ответил он грамотным юридическим языком, побывав, видимо, у адвоката.
— По-моему, это заурядный имущественный спор между бывшими супругами.
Он насупился по-детски: округлились щеки, выпятилась нижняя губа и плаксиво сдвинулись брови.
— А как вас звала мама? — зачем-то спросил я.
— Вовик.
2
Допрос занял первую половину дня. В три часа должен явиться второй заявитель по этому делу, вернее, заявительница — Чарита Захаровна Лалаян. За двадцать минут я сбегал в буфет, глянул на чай — бледный, словно его не заваривали, а настояли на лимонной корочке, — я предпочел нелюбимый мною кофе. Ровно в три я уже сидел за своим столом, ничего не делал, ощущая подкатывающую изжогу; дело в том, что нелюбимого кофе выпил не чашечку, как это делают культурные люди с натуральным напитком, а два стакана, да еще с тремя жареными пирожками изумительной пластики — откусанная мякоть тянулась наподобие жевательной резинки.