Прежде чем принимать в отношении Рассказова соответствующие меры, я должен был сначала убедиться в том, что под этой фамилией действительно скрывается уголовный преступник Перов. Компрометировать на глазах всех оговоренного, ни в чем не повинного человека я не мог себе, естественно, позволить. Но даже если в том, что Рассказов — это Перов, у меня не оставалось бы никаких сомнений, я тоже не должен был выдавать себя до поры до времени.
Мало ли на что был способен уже однажды «ударившийся в бега» человек! Учитывая эти соображения, я специально приехал на автобазу на машине ГАИ, и это не укрылось от внимания шоферов. Проходя мимо них, я чувствовал их настороженные и не слишком дружелюбные взгляды. И, безусловно, именно с моим приходом связали они прозвучавшую через несколько минут по внутреннему радио команду диспетчера:
— Водитель автомашины 80–62 Рассказов, зайдите в отдел кадров.
— Странный он какой-то, этот Рассказов, — успел сказать мне начальник отдела кадров, — замкнутый, суровый, лишнего слова не скажет, хоть клещами из него тащи. И еще очень настороженный, как будто его много раз в жизни обманывали. Работает хорошо, добросовестно, но без души. От дополнительных сверхурочных рейсов никогда не отказывается. С деньгами, как вид но, у него не блестяще. Выпивать — выпивает. Я его после работы пару раз в кафе видел, но за руль пьяный ни разу не сел. И еще я хочу сказать…
Но что хотел еще сказать начальник отдела кадров я не узнал, потому что в помещение вошел Перов. Я не стал бы, пожалуй, ручаться, что встретил его по дороге но даже если бы это произошло, я, конечно, не угадал бы в нем преступника. Он был высокий и худой, даже тощий, но вряд ли слабый физически. Мужчины с такими широкими плечами обычно не жалуются на отсутствие силы. Лицо у него было открытое, пожалуй, даже красивое. Чуть раскосые глаза его были украшены чересчур длинными для парня ресницами, но лицо не теряло от этого мужественности. Он производил приятное впечатление, но общее выражение лица портили угрюмый, напряженный взгляд его недоброжелательно прищуренных глаз и узкая полоска тонких губ.
— Проходи, садись, — сказал ему кадровик. (Рассказов сел, положив руки на колени.) — Вот товарищ и ГАИ тобой интересуется.
Медленно, всем телом Рассказов повернулся в мою сторону. Резче обозначились черты лица. Пальцы рук напряглись. Он был весь как сжатая пружина, и я не был уверен, что он не перебирает сейчас в уме варианты побега. Если бы начальник отдела кадров представил меня как сотрудника уголовного розыска, он, вероятно, попробовал бы бежать, но инспектор ГАИ был не так уж страшен ему, и огромным, почти видимым усилием воли он заставил себя сидеть и ждать.
— Ваша машина 80–62?
Он по-прежнему молчал, только утвердительно кивну л головой.
— Позавчера на проспекте Энгельса вы превысили скорость, не справились с управлением и прицепом своей машины сбили киоск Союзпечати. Машину и прицеп необходимо осмотреть сейчас, а вас я попрошу проехать со мной в ГАИ, поскольку вы уехали с места происшествия, не дождавшись инспектора и не оформив протокола.
Такое происшествие действительно произошло на проспекте Энгельса.
Тут я ничего не выдумал. Другое дело, что оно не имело к Рассказову — Перову никакого отношения. Но это был его ежедневный рабочий маршрут. Рассказов, почти не разжимая губ, сказал:
— Нет.
— Что нет? — удивился я.
— Не было этого. Я проезжал вчера по проспекту Энгельса. Каждый день там проезжаю. И заметил бы, что сбил киоск.
— Маловероятно, — вынужден был сказать я, — что свидетели ошиблись и назвали именно ваш номер. Но если это действительно недоразумение, то мы извинимся перед вами. А сейчас поехали.
Мы вышли из отдела и зашагали к воротам парка. Я был в штатском, но шоферы еще раньше поняли, какую организацию я представляю у них в парке. Кое-кто из них видел и сообщил остальным, что это я приехал к ним на автобазу в желто-синих «Жигулях», на которых на крышке багажника над потушенным сейчас табло с надписью «Остановись!» и на дверях ярко выделялась надпись «ГАИ». Пока мы шли, шоферы молчали, провожая Рассказова сочувственными взглядами. Но когда мы подошли к воротам, где ОТК давало разрешение на выезд, кто-то не выдержал:
— Сашка, если ты прав, не бойся, над ними тоже ость начальство. Обжалуем в случае чего.
У самого выхода нас догнал инспектор ГАИ — владелец желто-синих «Жигулей». Вместе с ним мы бегло осмотрели машину Рассказова и, естественно, не нашли ни на ней, ни на прицепе никаких повреждений. Мы обменялись с инспектором понимающими взглядами, и это не укрылось от Рассказова. Еще раньше в отделе кадров я взял у него паспорт и водительское удостоверение и, не раскрывая, положил их в карман. Но и без документов он мог сбежать. Однако он не сделал этого, возможно надеясь на то, что после осмотра машины я сразу отпущу его. Теперь же, когда Рассказов почти убедился в том, что его мнимый наезд лишь предлог для его задержания, он мог все-таки решиться на побег. Но и мы с инспектором учли эту возможность. Он шел чуть впереди Рассказова, я — сзади. Водитель «Жигулей», стоя рядом с машиной, внимательно следил за нами. Да и бежать было некуда. Автобаза расположена в поле, вокруг, насколько мог видеть глаз, не было ни леса, ни домов, ни каких-либо других естественных или искусственных укрытий. Вероятно, Рассказов понимал это не хуже нас. Не выдав себя ни словом, ни жестом, он покорно шагнул в раскрытую дверцу желто-синих «Жигулей».
В моем кабинете в отделе никого не было. Я открыл его своим ключом и предложил Рассказову сесть, потом сам сел напротив и раскрыл его паспорт. Ну, конечно же, это был не он. Похож, даже очень. Но не он. Если бы я не был подготовлен заранее и не изучил наклеенную сейчас на паспорт фотографию с такой придирчивой тщательностью, я, возможно, ничего бы и не заметил.
Но теперь-то мне было ясно. С потрепанного старого образца паспорта на меня смотрел его истинный владелец — Александр Петрович Рассказов, 26 лет, русский, родился в Туле.
— Ну что ж, — сказал я, отложив паспорт. — Давайте знакомиться. Я старший инспектор уголовного розыска Сергеичев. А вы ведь Перов, не правда ли?! — Не давая опомниться, я продолжал: — Я предлагаю вам следующую повестку дня. Я не буду задавать вам вопросов, вы сами сейчас расскажете мне все по порядку, подробно и понятно. — Перов молчал, опустив голову. — Все-таки лучше, если сам, — снова сказал я. — В создавшейся ситуации вам, на мой взгляд, следует быть искренним и правдивым. Вы взрослый и, насколько мне удалось выяснить, неглупый человек, и должны понимать, что сами, собственными руками создали серьезную, я бы даже сказал, угрожающую для себя ситуацию. И если ее еще можно хотя бы чуточку смягчить, то это зависит исключительно от вас. Нельзя вам сейчас лгать и выкручиваться. И нельзя вынуждать меня изобличать вас допросами, очными ставками, вещественными и всякими другими доказательствами. У вас раньше не было судимостей, до позапрошлого года вы не совершали никаких антиобщественных поступков. В случае чистосердечного признания вы вполне можете рассчитывать на какое-то снисхождение. Короче говоря, суду при определении меры наказания не безразлично, кто сидит на скамье подсудимых — случайно оступившийся и раскаявшийся человек или закоренелый негодяй.
Возможно, мои слова звучали не очень убедительно, а может быть, Перов и был тем самым закоренелым негодяем. Во всяком случае он продолжал молчать.
— Ну так что же? — несколько повысив голос, спросил я в очередной раз.
— Спрашивайте, — выдохнул он.
Я заполнил анкетную сторону протокола допроса, и разговор начался. Он был долгим и мучительным даже для меня, проводившего подобные допросы чуть ли не ежедневно, а главное, малополезным. Напротив меня сидел угрюмый, озлобленный на весь мир человек, хотя злиться ему можно было только на себя. По существу, он признал лишь факт проживания по чужому паспорту. Участие в краже поляковской коллекции он категорически отрицал. Перов не пытался спорить со мной по тому или иному эпизоду, не цеплялся за мелкие противоречия, не выдвигал никаких заслуживающих внимания и рассмотрения встречных версий. Упрямо и монотонно он твердил все время одно и то же: