В Борисов выехали утром. Капитан Вольф был разговорчив, много болтал, и это злило Козлова. Помолчал бы хоть, что ли. Рад, что научился болтать по-русски. Еще бы не научиться! В первую мировую два года в русском плену был. Сначала в лагере под Ташкентом, затем под Тобольском. На Иртыше матросом плавал. Его и в разведку взяли как знатока России/ Накануне войны. Козлов узнал об этом от самого Вольфа еще до того, как отправиться на задание. Он присматривался к новому начальнику школы, чтобы там, в Москве, было что сказать о нем. У Александра Ивановича тогда и мысли не было, что с этим обезьяноподобным человеком ему придется работать: выполнять его распоряжения, подчиняться его воле. К счастью, последней ему явно недоставало. В этом он был схож со своим шефом и, возможно, именно потому терпим в абвер команде.
- Вы охотно согласились работать у меня? - спросил Вольф, едва они выехали из Красного Бора.
Желая оказать честь своему новому преподавателю, Вольф не сел на свое обычное место возле шофера, а устроился на заднем сиденье рядом с Козловым.
- Я мало что делаю вопреки своим желаниям,- ответил Александр Иванович, не поворачивая головы и глядя на дорогу.
- И убеждениям?
- Да, и убеждениям… Собственно, это одно и то же. Желания диктуются убеждениями. По крайней мере, мои.
- Значит, назначение вас в школу отвечает вашим убеждениям? - Капитану Вольфу хотелось, чтобы это было именно так. - Надеюсь, вы искренни?
- Вполне,- коротко сказал Александр Иванович. Он не позволял себе распространяться в тех случаях, когда лишнее слово могло возбудить подозрения.
- Я верю вам,- продолжал Вольф.- Верю и предсказываю Меншикову большой успех на его новом поприще. Что же касается вознаграждений, то за этим дело не станет. Мы и впредь будем столь же щедры.
- Столь же? - быстро переспросил Козлов, не скрыв своего удивления.
- А разве… разве вы недовольны?
- Вас интересует мое мнение о вчерашней награде? О присвоенном мне звании?
Капитан пожал плечами:
- Видите ли, у нас действия вышестоящих начальников не подлежат обсуждению. Особенно в тех случаях, когда речь идет о поощрении. Но я готов выслушать вас, подпоручик. Итак, вы недовольны?
- Риск, которому я подвергался, мог стоить мне жизни, капитан… А жизнь дороже бронзы… Неужели не могли наградить меня хотя бы серебряной медалью?
Лицо Вольфа, и без того продолговатое, вытянулось, нижняя челюсть отвисла. Козлов заметил, как на его седом виске часто запульсировала синяя жилка.
- В вашем награждении я не участвовал,- проговорил он с холодной сдержанностью.- И к офицерскому званию не я представлял. Хотя, признаться, не понимаю, почему вас шокирует перспектива начать карьеру офицера русской освободительной армии с первичного звания? Вы же очень молоды, Меншиков. У вас еще вся жизнь впереди!
- Впереди? - улыбнулся Козлов.- Согласитесь, господин капитан, что на войне это не звучит. Нет. У нас, в России, и в мирное время соловья баснями не кормили. А вы - впереди… Впрочем, если внимательно приглядеться, впереди нас действительно что-то ждет.- Он облокотился на спинку сиденья и стал всматриваться в черную точку, показавшуюся далеко над шоссе, в безоблачном июльском небе. Она стремительно приближалась.
Водитель тоже заметил. Навалился грудью на баранку, вытянул тощую шею, вглядываясь. Машина еще некоторое время катилась с прежней скоростью. Разговор прервался, и теперь слышалось только монотонное шуршанье шин. Асфальт был мелко иссечен гусеницами танков и самоходок.
Неожиданно водитель убрал газ, нажал на тормоза.
- Русиш… Люфт русиш…
Он оглянулся. Козлова поразили его глаза: огромные и неподвижные. Голубые зрачки, казалось, оледенели на сильном морозе. Еще бы не испугаться - прямо на машину стремительно шел советский штурмовик.
«Полоснет из пулеметов? Или пропустит? - подумал Александр Иванович.- Наверное, полоснет. Уж очень точное направление взял».
И он стал спокойно ждать, чем кончится эта непредвиденная встреча. Штурмовик - это был «ил» - несся с такой стремительностью, что за ним невозможно было уследить. И так же невозможно было попытаться сейчас на ходу оставить машину и успеть найти на обочине дороги какое-нибудь укрытие. Немцы поняли это раньше Александра Ивановича. Капитан Вольф судорожно вцепился в ручку дверцы, что-то крикнул водителю. Он готов был вот-вот выпрыгнуть из машины, но ему сделалось очень страшно за свою жизнь. Впервые с начала войны он так остро почувствовал, что его могут убить. До сих пор, работая в школе, находясь на расстоянии многих сотен километров от передовых позиций, он верил, что ему удастся уцелеть. Ему очень хотелось уцелеть. Когда Германия победит, он долго-долго будет разъезжать по России. Он поедет в Ташкент, из
Ташкента в Тобольск, затем предпримет увлекательное путешествие по Иртышу… Он увидит все, что видел четверть века назад. Увидит глазами не военнопленного, а победителя. Он не сомневался:, что победителями будут немцы. Даже теперь, когда на ряде участков фронта гитлеровской армии пришлось попятиться, о-н верил в победу не меньше, чем в начале войны. И лишь одно опасение тревожило его. Война затягивалась, русские отчаянно сопротивлялись, их удары становились все ощутимее. Потери обеих сторон росли. Многие, еще очень многие не вернутся домой. Рядовые, офицеры и даже генералы. Больше всего он боялся попасть в их число. В те сравнительно редкие минуты, когда и над его жизнью нависала угроза, он, капитан Вольф, уже не мечтал о путешествиях по России. Тогда его неудержимо тянуло домой, в Германию. Потянуло его и сейчас, лишь только он успел сообразить, что точка, несущаяся навстречу машине,- советский самолет. Он мгновенно забыл о своей офицерской чести, о школе, о русском подпоручике. Он вплотную придвинулся к дверце, вцепился в ручку и ждал, когда у машины погаснет скорость. «Адмирал» еще катился, но Вольф толкнул дверцу и прыгнул. Александр Иванович видел, как он, пробежав по инерции несколько шагов, упал. Потом машина остановилась, и водитель, забыв заглушить мотор, тоже выскочил. В следующую секунду, со свистом рассекая воздух, над ними пронесся «ильюшин». Но он не стрелял. Он, наверное, и не собирался стрелять, потому что тотчас начал отваливать вправо и набирать высоту. Штурмовик пролетел два - три километра, и тогда стало ясно, что ему нужно зачем-то вернуться. И он, набрав высоту, пошел обратным курсом. Козлов проводил его взглядом до самого горизонта.
Первым поднялся с земли капитан. Он долго отряхивался от пыли и колючек, облепивших френч. Снимал по одной руками в перчатках и, кривя тонкие губы, кидал в сторону. Если бы не подоспел на помощь водитель, это занятие отняло бы у него слишком много времени. А может быть, Вольф не торопился сознательно. Ему, конечно, не совсем удобно было перед русским. Хотя тот и моложе, и нервы у него покрепче, а все-таки неудобно. Да и спешить туда, куда направился этот ужасный самолет, у него не было никакого желания.
Разговор, прерванный дорожным происшествием. возобновился нескоро. Вольф устроился на переднем сиденье и первое время угрюмо молчал. В душе он, конечно, злился не только на летчика, доставившего ему несколько неприятных минут, но и на его соотечественника. На Козлова он злился и потому, что тот был тоже русский, и еще потому, что он, хотя и помимо своей воли, стал очевидцем излишней осторожности, если не трусости, немецкого офицера.
«Какого черта,- думал Вольф,- занесло его сюда? Что нужно ему здесь, в глубоком тылу? И почему не стал стрелять, если увидел машину?»
Дал бы он хоть одну, пусть даже коротенькую очередь, и ему, начальнику разведшколы, не было бы сейчас так стыдно перед своим подчиненным. Но о том, что эта коротенькая очередь могла оказаться для него роковой, Вольф уже не думал.
Примерно через четверть часа они заметили над шоссе клубы густого черного дыма. Временами в небо мощными всплесками било пламя и над полем катился не слишком сильный, но ощутимый даже на расстоянии грохот.