Меня охватывает необузданная ярость, и я бросаюсь на него. Схватив его за жилет, наношу ему хук справа. Мои суставы опаляет огнём. Удар вынуждает ошеломленного Таза отступить назад.
Эдж и Гриз моментально хватают меня и оттаскивают назад.
— Прошёл всего один день, а меня уже тошнит от того, что выходит из твоего рта, — кричит Эдж на Таза.
Я сбрасываю с себя их руки и начинаю мерить комнату шагами, обхватив голову руками и каждую минуту борясь с тем, чтобы не видеть Куколку в ином свете. В извращенном и искаженном свете, будто она чертов шпион из другого клуба, а не девушка, которая вела себя так, словно влюбилась в меня так же сильно, как и я в неё.
— Ты выразил свою точку зрения. Теперь заткнись и дай разобраться, что делать с тем, что нам известно, — бросает Эдж Тазу. Затем он останавливает меня, хватает за затылок и заставляет меня взглянуть на него. — Не собираюсь врать тебе, это выглядит хреново, брат, но одно я знаю наверняка — одна сторона истории ещё ни о чем не говорит. Иди к ней, и мы посмотрим, что она скажет.
Таз проводит тыльной стороной ладони по своему рту, размазывая кровь по руке. Остальное он сплевывает на пол.
— Ты слишком сблизился с ней и не видишь её такой, какая она есть, — он жестом указывает на Эджа. — В точности, как последняя киска, вокруг которой ты был обернут. Та, которая отправила его гнить за решетку.
Вечеринка внизу поражает своим размахом, неистовый смех и рок-музыка следуют за мной вверх по лестнице. Каждый звук гитарной струны и заразительный смех режут мне слух, словно ногти, скребущие по стеклу.
Каждый напоминает мне о том, что мир, каким я его знаю, не изменился, только мой взгляд на него.
Когда я добираюсь до второго этажа, мой взгляд мгновенно падает на стену, где менее часа назад мы с Эмбер напали друг на друга. Мы оба лихорадочно и нетерпеливо стремились к тому типу освобождения, которое мог дать лишь один другому. Как два сексуальных маньяка, сорвавшихся с цепи.
Мой член оживает, когда я вспоминаю нестерпимую жажду похоти, в которой мы оба забылись. Обжигающий поцелуй, опаляющий стены. Ее прерывистый вздох, когда я проскользнул в неё кончиком члена, и то, как меня обволок её тугой жар, когда я погрузился в неё на всю длину.
Чёрт… Я бы все отдал, чтобы вернуть тот момент. Не торопиться с ней, избавиться от Таза и Уиза, когда они пришли, чтобы забрать меня, и жить в неведении ещё час или два.
Вместо этого я должен принять тот факт, что Эмбер, возможно, не та, кем кажется. Я должен притащить её в церковь, будто она под следствием, где с ней будут обращаться так, словно она виновна, до тех пор, пока она не докажет свою невиновность, а не наоборот.
Быть может, я покажусь дураком, но я все ещё верю, что она та самая девушка, которую я полюбил. Самоотверженная, добрая, искренняя и, плюс ко всему, невероятно сильная. И я молюсь — хотя не молился несколько лет — что это все одно огромное гребаное недоразумение. После того, как «Аминь» срывается с моих губ, я вдыхаю полной грудью и поворачиваю дверную ручку.
В комнате темно, за исключением потока света, струящегося из ванной и очерчивающего силуэт Эмбер, которая сидит на краю кровати. Увидев её там, только что принявшую душ, одетую в мою футболку, мои боксеры, и не обутую, моя плоть увеличивается в размере.
В этот момент я не хочу ничего больше, чем раздеть нас обоих, подтолкнуть её к середине кровати и крепко обнять. Притвориться, что мне неизвестно откуда она пришла.
Я делаю к ней два шага, когда движение и красное свечение кончика зажженной сигареты привлекает моё внимание к темному углу. Моим глазам требуется секунда, чтобы определить человека, стоящего там. Сначала его жилет, затем его габариты и, наконец, черты его лица. Когда я понимаю, кто передо мной стоит, я приосаниваюсь.
— Мав, — с удивлением в голосе произносит Эмбер и медленно поднимается на ноги. Её глаза широко распахнуты от страха, она бросает взгляд себе за спину, на Смоука, и начинает заламывать руки. — Он, э… Он знает мою мать. Он её старый приятель, мы… мы просто разговаривали.
Её реакция отдаёт запахом вины. Ошеломленный, я открываю для себя реальность того, что не замечал прежде.
Каждая унция веры в то, что Таз был неправ, рассеивается, словно туман, и мои воспоминания начинают перекраиваться. Каждое из них теперь заражено и переписано в соответствии с её истинными мотивами.
Почему, чёрт возьми, я не замечал этого раньше?
Потому что ты забыл, у красных роз тоже есть шипы.
— Он ее старый приятель?
— Да.
— Старый приятель или бывший муж?
Ее глаза распахиваются ещё больше. Она посылает умоляющий взгляд Смоуку, словно ищет помощи в том, как ответить, или разрешение что-либо ответить.
КАКОГО ХРЕНА?
Меня поглощает тьма, которую я последние несколько дней пытался похоронить. Превращает мою кровь в лёд. Устремившись вперёд, я запускаю руку в её волосы и крепко хватаю её за них, чтобы повернуть её голову к себе и заставить посмотреть мне в глаза.
— Нет, — рычу я. — Не смей смотреть на него. Я задал тебе вопрос, и, если, мать твою, мне не изменяет память, ты была моей. Тогда какого хрена ты смотришь на него так, будто спрашиваешь разрешения? Или есть что-то ещё, в чем ты должна мне признаться?
Смоук шагает к нам.
— Ты останешься там, чёрт подери, где стоишь, — хрипло выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. — Это между мной и ей.
Эмбер кладет свою руку на мою.
— Я не знаю, что на это ответить.
Откинув её голову назад, я грубо бросаю:
— Как насчёт правды! Дин Пирс твой отец?
Она вздрагивает, а затем пытается это опровергнуть. Ее рот дважды открывается и закрывается. Когда её плечи никнут, а глаза наполняет поражение, я понимаю, что у меня есть ответ.
Тем не менее, я переадресую свой вопрос Смоуку. Я хочу услышать, как он это скажет. Мне нужно, чтобы кто-нибудь ответил на мой вопрос.
— Он её отец? Не лги мне, или я позабочусь о том, чтобы разорвать все наши связи с «Гринбеками», и отмывание денег, которым мы занимаемся для вас, канет в лету.
— Да, — презрительно усмехается Смоук. — Но ты все неправильно понял, мальчик.
— Я же говорил, — раздается позади меня голос Таза.
Я закрываю глаза и стискиваю челюсть.
Разумеется, он следит за мной.
— Она одна из них. Она дурила нас с самого начала.
Открыв глаза, я поворачиваюсь и вижу его «Глок», нацеленный на Смоука. Он быстро пересекает комнату и прижимает ствол своего пистолета к его виску.
— Приставив пистолет к голове человека, будь готов к отдаче, которая за этим последует, — рычит Смоук.
— Я более чем готов, — отвечает Таз, снимая пистолет с предохранителя.
— Мав, — её маленькая рука опускается на мой живот, скользит вверх и находит свою конечную цель, ложась поверх моего сердца.
— Скажи мне правду. Это было притворством? — сдавленно говорю я, опустив на неё взгляд.
Она поджимает губы и хмурит брови.
— Господи, Мав. Ты правда так думаешь?
Схватив её за руку, я кидаю недвусмысленный взгляд на Смоука, а затем снова смотрю на неё. Впившись пальцами в её запястье, я рявкаю:
— Что ещё я, чёрт возьми, должен был подумать?
Она вздрагивает под моей хваткой, и гримаса боли, исказившая черты её лица, приводит меня в недоумение. Как и её темперамент, тут же дающий о себе знать. Она отдергивает руку, а затем отталкивает меня. В её глазах пылает огонь.
— Как насчёт того, чтобы хотя бы раз поверить мне на слово. Как насчёт того, чтобы доверять мне, как ты обещал. Как насчёт того, чтобы дать мне объясниться?
— Тогда объясни мне все, Куколка. Чтобы во всем этом появился хоть какой-то гребаный смысл.
— Нет! — она снова отталкивает меня. — Разве ты не видишь? Я не должна ничего объяснять, — её лицо вспыхивает от гнева, но слеза, а за ней другая, скатываются по её лицу. — Я уже обо всем тебе рассказала. Я открылась тебе. Я поделилась с тобой тем, чем я ни с кем не делилась. Но как только предоставляется возможность, ты подозреваешь меня в худшем.