Испуганный и озадаченный этим неожиданным и необычным нападением, мо-ка отряхнул свою длинную густую шерсть и побежал наискось вниз по склону. А чунг и пома, уже потеряв его из виду, продолжали швырять ему вслед камень за камнем и реветь грозно и громко.
Новый детеныш
Новая среда и новый климат наложили на природу чунгов новый отпечаток. Они стали суровыми и молчаливыми. Привыкли не удивляться, а соображать. Не любопытствовать, а действовать. И всякие новые случайные открытия, облегчавшие для них условия существования, запоминались ими глубоко, становились ясно осознанными. Ибо теперь для них дело было не в том, чтобы избегать опасностей, а в том, чтобы преодолевать их. А опасностей было много, они грозили отовсюду, всегда.
Вместо грау был мо-ка. Вместо гри был и-вод. Одинаково свирепые, одинаково опасные, одинаково кровожадные. Но было и нечто другое, страшнее мо-ка и и-вода: были холод, голод и сырость. И-вода и мо-ка можно было победить острыми камнями, но холод и голод были непобедимы. Они были и здесь, и там; и вчера, и сегодня.
Деревья отреклись от чунга и помы. Не только не давали им пищи, но и в приюте отказали. Им оставалась только земля. А чтобы жить на земле, нужно было не убегать, а бороться. Ибо бежать они не могли и убегать было некуда.
Условия жизни стали суровыми. Суровыми стали и они. Борьба за существование стала жестокой. Жестокими стали и они. Страх не мог больше спасать их. Они стали смелыми. И вместо того чтобы обороняться, стали нападать. Нападали не с голыми лапами, а с камнями в лапах. Не хватали и душили, а ударяли и убивали. Ложились и вставали с камнем в лапах. Ибо камень в сочетании с огромной мускульной силой, какая была у чунга и помы, поражал быстро, убивал легко и наверняка.
А за это время маленький чунг все подрастал и подрастал. Ему не приходилось заботиться о пище и бороться с суровыми условиями существования. Эту борьбу вела пома, а ее молоко было для него готовой пищей, которая вместе с густым меховым покровом грела его и защищала от холода.
Но однажды он отделился от туловища помы, и вместо того чтобы сесть и ползти, как всякий детеныш в его возрасте, он встал на задние лапы. Он стоял вполне свободно, не чувствуя потребности опираться на пальцы передних лап. Только теперь чунг и пома заметили в нем нечто другое, новое, на что не обращали внимания, пока он не отделился от материнской груди: новое в соотношении частей его тела.
В то время как они, пытаясь выпрямиться, даже совсем выпрямившись на задних лапах, чтобы передними схватиться за нижние ветки дерева, все-таки оставались полусогнутыми, с выдавшимся задом, маленький чунг стоял гораздо прямее и зад у него не выдавался. Четыре пальца у него на каждой передней лапе были несколько короче, зато пятый удлинился и противополагался им. А когда маленький чунг нагнулся и поднял камень, то в его пальцах была заметна гибкость, совсем несвойственная пальцам чунга и помы.
У всех чунгов задние лапы были короче, тоньше и слабее передних. Ведь жизнь на деревьях требовала от передних лап большей длины и силы, чем от задних. Но у юного чунга задние лапы оказались длиннее и толще передних. Пальцы на них укоротились еще больше, чем на передних, стали тоньше и короче, а в их движениях была видна заметная неуклюжесть. Да и ладони на задних лапах стали более широкими и плоскими. Это позволяло маленькому чунгу держаться крепче на земле.
Ни чунг, ни пома сначала не могли заметить разницы между собою и детенышем.
Только когда все трое побежали, чтобы уклониться от встречи с двумя мо-ка, маленький чунг, бежавший на задних лапах, обогнал старших, а чунг и пома, хотя и помогали себе передними лапами и делали большие скачки, не могли догнать его. Больше того: они все отставали и отставали.
![Когда человека не было _00930094800na204.png](https://litlife.club/books/308230/read/images/_00930094800na204.png)
И ни чунг, ни пома не знали, почему все это произошло: потому ли, что у них самих зад выдавался меньше, чем у других чунгов; потому ли, что поме давно уже приходилось передвигаться только на задних лапах, пока передние были заняты непрестанными поисками пищи и обороной от других животных, или же потому, что маленький чунг, родившись на земле, никогда не карабкался по деревьям.
Маленький чунг тоже не мог понять разницы между собою и взрослыми чунгами. Он видел только, что ему не нужно при ходьбе опираться на передние лапы, как это делали старшие, и что на бегу он опережает всех.
Однажды ночью началась сильная буря. Ветер резко свистел у входа в пещеру, в глубине которой приютилось семейство чунгов. Голые ветки кустов и деревьев тревожно шумели и иногда словно взвизгивали. Голос бури был настолько силен, что мог бы заглушить голоса сотни чунгов или сотни мо-ка, а мо-ка мог бы войти в пещеру совершенно незаметно для чунга и помы. Они напрягали слух, прислушивались: не уловят ли шагов или рычания. Прислушивался и маленький чунг.
Снаружи было тревожно и страшно, внутри — черно и тихо. Ветер визжал и выл у входа в пещеру, словно там столпилось, давя друг друга, множество ри-ми. Маленького чунга, вслушивавшегося в свирепый вой бури, охватило сильное беспокойство. Этот вой был неизвестен ему, незнаком, невидим, страшен. Не в силах победить тревожное чувство, маленький чунг прижался к матери, как-то особенно вытянул губы, раздул горло и издал протяжный звук: «У-у-у-у!»
Чунг и пома вздрогнули при этом новом звуке, которого никто из чунгов еще не издавал. Маленький чунг, сам испугавшись этого звука, тотчас же умолк и притаился, но вскоре с унаследованной от всех прежних поколений склонностью к подражанию снова вытянул губы и протянул: «У-у-у-у!»
На рассвете сильная буря утихла, и в пещере начало светлеть. Трое чунгов выползли наружу, выделяясь черными тенями на синеватом фоне наступающего дня. Маленький чунг, выпрямившись между двумя взрослыми, шевельнул губами и снова изобразил звук ветра: «У-у-у-у!»
Чунг и пома с изумлением и любопытством приглядывались к тому, как их детеныш вытягивает губы и издает этот необыкновенный звук; по той же свойственной и им склонности к подражанию они, в свою очередь, стали вытягивать губы и раздувать горло. Раздались резкие, шипящие звуки, словно в горле у них застрял самый настоящий ветер; но это уже не были ни рев, ни вой, ни визг, какие они издавали до сих пор.
Долгое время все трое оставались перед пещерой, увлеченные новой игрой в подражание голосу бури. Потом они выползли совсем наружу, и тут их ждала еще одна причина для удивления: над ними и вокруг них в воздухе порхали, подхватываемые затихающим ветром, совсем маленькие белые мягкие пушинки.
Эти белые мягкие пушинки, виденные ими впервые в жизни, слетали с неба, как давешние водяные капельки, падали на землю и, прикасаясь к ней, необъяснимо и бесследно исчезали. Чунги уставились на эти порхающие пушинки, стараясь понять, как и почему они исчезают на земле, но не видели ничего, кроме сырости, которую пушинки оставляли, исчезая.
Мягкие белые пушинки падали чунгу и поме на головы и спины, но и тут быстро исчезали, а вместо них появлялись мелкие водяные капельки, начинавшие стекать по шерсти. Некоторые пушинки упали им на раскрытые ладони и прилипли там. Чунг и пома сжали ладони, чтобы поймать их, но почувствовали, что там нет ничего. Раскрыли ладони — пусто. Они начали ловить эти удивительные пушинки лапами, но без успеха. Пушинки исчезали так же бесшумно и незаметно, как и слетали с неба, и в лапах оставались только холод и сырость.
Через некоторое время ветер совсем стих, и тогда белые мягкие пушинки начали слетать с неба совсем плавно и очень густо. Но чунг и пома, мучимые голодом, больше не думали о них. Они стали бродить кругом, ощупывая ветки кустов и выкапывая острыми камнями их корни. Когда им удавалось выкопать сладкий хрустящий корень или найти луковицу либо мягкий сочный побег, они издавали звуки радости и торжества, а потом съедали находку с необычайным удовольствием. Такой радости, такого удовольствия они никогда не испытывали раньше, когда питались крупными мучнистыми плодами в своем сгоревшем лесу. Ибо в то время плодов вокруг них было такое множество, что они не знали настоящего голода.