Стекло, стекло, стекольщик приехал! Кому вставить, кому выставить, кому волоконце выправить!
Вставлять стекла! Стекла вмазать! Бабы — за тряпки, мужики — за кошельки!
А я стекольщик! Кому — давай, давай! Зимнюю раму со шпаклевкой… Ай, давай, давай! Стекла, стекла, стекла!
Стекольщик-резчик, малярка-подгонщик стекла вставляет!
С настоящими бемками для витрин и окон… Стекла вставим! Стекла вставим! Стекольщик, стекольщик, стекольщик!
(Записано в 1906–1913 гг. от неизвестных стекольщиков в Москве, Владимире, Васильсурске, Нижнем Новгороде.)
На Дорогомиловском рынке Москвы в 1910 г. сидел около на удивление безграмотной декорации, намалеванной любителем живописи, фотограф, упрямо отказавшийся назвать себя. Декорация изображала дом с колоннами и высоким крыльцом, украшенным фигурами львов странной породы. Вдали был парк из тропических пальм и кипарисов, на которых сидели аисты. На небе, занимая четверть фона, красовалась луна, около которой летел воздушный шар с флагами. К декорации, несмотря на отсутствие реки или пруда, приставлялась еще лодка с веслами, в которой могли увековечить себя все желающие. Для любителей поэзии имелась разбитая гитара, которая на фото превращала снимающегося в певца. Приглашая клиентов, старичок-фотограф говорил:
— Художник-фотограф, имеющий парижскую практику. Могу снять как угодно, в какой желаете позе, мгновенно художественно исполненный портрет вашим симпатиям. В лодке на фоне замка горной Шотландии, с сопровождением пения… Если женитесь, это вам необходимо для воспоминаний супруги — в раме на стене. Замок окарауливают каменные львы; чтобы зайти в него, требовалось заклятие. Группой сняться интереснее. Приводите снять все семейство. Возьмете в руку гитару, слегка откроете рот и переделываетесь певцом прекрасной шотландской природы.
Изумительная красота! Поразите всех, кого желаете. Работаю на лучшей бумаге… Цены при-фи!
(«При-фи» было обращено, как я слышал, рыночными завсегдатаями в прозвище фотографа с «парижской школой».)
На толкучих рынках Москвы и других городов существовали многочисленные мелкие торговцы типа ликвидированного «вербного базара», которые, сбывая свой товар, говорили обычно с прибаутками, произносили приговоры. Часть их каламбуров и призывов мне удалось записать для сборника.
Продавец бумажных детских дудочек, состоявших из свернутой полосы картона, склеенного с двух сторон пергаментной бумагой, с отверстиями для вдувания воздуха и прилаживания, приговаривал во время продажи предметов своего изделия:
— Приехал из Америки на зеленом венике, веник отрепался, а я здесь, на Сухаревке, остался. Спешите, торопитесь купить необходимую вещь по хозяйству!
Продавец конфет, завернутых в цветную бумагу с бахромой и украшенных изображением лубочного портрета экзотической красавицы, произносил скороговоркой:
— Сергей добрый приехал… Только так, только задаром, каждая конфетина заменяет десять фунтов сахарного песку! Как куснешь, так уснешь, как вскочишь, так опять захочешь. Подходи бедный, подходи богатый, подходи тонкий, подходи пузатый, подходи слепой, подходи горбатый, всем так раздаю, задаром!
Наиболее ловкие продавцы этого бесценного товара старались создать азартную конкуренцию. Они брали конфеты, украшенные, как сказано, своеобразными портретами красавиц, быстро, технически совершенным приемом переворачивали их и предлагали за пятнадцать копеек угадать положение фигуры. Если согласившийся на это покупатель тыкал пальцем в то место, где помещалась верхняя часть головы, то получал за внесенную вперед плату копеечную конфету, если же попадал в нижнюю часть, то проигрывал и лишался и пятнадцати копеек, и предмета покупки. Нечего говорить, что для употребления в пищу эти лакомства были совершенно не пригодны. Состояли они из картофельной муки и краски, смешанных с духовитой эссенцией. Продавец-«метальщик» при этом приговаривал:
— Как «юбку» заворотил — пятиалтынный заплатил! Пожалуйте, пожалуйте, распродается гарем турецкого султана. Мадамы без всякого изъяна!
«Юбкой» именовалась часть бумажной обертки с бахромой.
Продавались картонные трубочки, внутри которых были вставлены зеркала; при вращении создавалось в маленьком отверстии впечатление, что движутся цветные геометрические фигуры. Продавцы выкрикивали:
— Детская панорамка-калейдоскоп, десять тысяч разных видов: птички, букашки, зверьки, таракашки… Не надо детей в театр водить, надо панораму купить!
Распространитель стеклянных баночек, в которых, под давлением натянутой на отверстие резины, двигался сверху вниз морской чертик, быстро произносил:
— Морской житель землю роет, себе могилу готовит. Жил у кухарки Анфиски тридцать три года, под постелью, без прописки!
Торговец тещиным языком, т. е. длинным бумажным плоским футляром, с писком развертывавшимся на пружине при вдувании воздуха и имевшим на конце цветное перышко, солидно говорил:
— Теща околела, язык продать велела!
Владелец предприятия по сбыту прыгающей лягушки из папье-маше почти в напев протягивал:
— Чудо двадцатого века, картонная лягушка прыгает на живого человека!
Сбытчик китайской игрушки, изображавшей обезьяну (в шкуре из кроличьего меха), державшую за руку свою дочку, без умолку повторял:
— Обезьяна Фока танцует без отдыха и срока, она вышла на Тверскую погулять и учит свою дочку танцевать!
Фока находилась в непрерывном движении от длинной прикрепленной к руке говорившего нитки и делала благодаря витым проволочным ножкам комические движения.
Существовали и варианты этого приговора, которые мне записать не пришлось.
Продавец дешевых лубочных книжек, очень громким голосом обращая на себя внимание прохожих, почти пел:
— Великое божие наказание! Как брат с сестрой обвенчались, как сын у отца оторвал я…, листок, свисток, кресток, книжка, манишка и от бабы самоварная шишка, да полфунта жареной колбасы. И все за двадцать копеек!
Товар книжника состоял, конечно, из самых дешевых изданий, ничего общего с присваивавшимися им заглавиями и предметами не имевших. Брали его нарасхват, доверяясь только убедительному приговору. Да и некогда было разбираться — слишком быстро около такой раскладки вырастала толпа любителей дешевой, небывалой редкости. Раньше продажа по этому приговору часто приурочивалась к совершению торжественных крестных ходов, собиравших многолюдье. Расчет торговли во время религиозной процессии, вероятно, основывался на психологическом эффекте — поразить верующих, набожных людей сообщением о невероятном греховном происшествии. Безграмотные, не умевшие иногда разбираться даже в азбучных складах люди накупали по повышенным ценам всякие лубочные брошюры, в которых тщетно, через знакомых грамотеев, искали содержания, объявленного выкриками продавца. Думая, что произошла ошибка, делали порой и вторичную покупку. Наивность и доверие содействовали таким путем материальным успехам такого книжника, или, как его также называли, славильщика.
Бывали на городских улицах и такие выкрики:
— Смех без конца! Сто юмористических рассказов писателя Тургенева за один пятачок!
Тысяча и одна ночь, с подробным описанием множества пикантных любовных похождений!
Сочинения знаменитого баснописца Баркова{33} в стихах, с точным изображением всех событий его жизни! Полная поэма о Луке.
Что делает жена, когда мужа дома нет…