Послепетровский период до воцарения Елизаветы — эпоха бироновщины — едва ли не самое мрачное время в истории России XVIII века. При Петре I иностранцы были наемниками. Но позднее, пользуясь веротерпимостью, радушием, а подчас попустительством, беспечностью и междоусобицами русских, наемники стали превращаться в нанимателей. Дело дошло до того, что ничтожный Бирон, пользуясь распущенностью, безволием и бесстыдством императрицы Анны Иоанновны, стал фактическим владыкой страны. Это позорное обстоятельство тяжко оскорбляло народные чувства, вызывало растущий ропот в общественных кругах, в армии. «Немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забрались на все доходные места в управлении, — писал историк В. О. Ключевский. — Высочайшие манифесты превратились в афиши непристойного самовосхваления и в травлю русской знати перед народом. Казнями и крепостями изводили самых видных русских вельмож… Народная ненависть к немецкому правительству росла».
Время правления Бирона и Остермана было для России трагическим уроком, который крепко усвоило молодое поколение, лучшие его представители, вступавшие в эту пору на общественное поприще. Пафос утверждения национальной государственности, проповедь гражданского долга и патриотизма оказали сильное влияние на литературу и искусство елизаветинской эпохи.
…На святках Федор собрался было в Ярославль, повидаться с родными. Но непредвиденные обстоятельства изменили его намерения. Объявили, что как раз на святках поставлено будет учениками академии театральное действо. Любознательный ярославец уже знал, что исстари при академии заведен свой «школьный» театр, на подмостках которого ежегодно игрались спектакли на религиозно-нравоучительные темы. Они пользовались в Москве доброй славой, неизменно привлекая интерес и сторонней публики.
Федор решил непременно увидеть диковинное зрелище. Он ждал его с нетерпением, пытался расспрашивать старших, что были заняты в действе, но те отмахивались от докучливого юнца. Оставалось запастись терпением.
В день спектакля, волнуясь, вошел Федор в непривычно устроенную классную аудиторию. С одной стороны высилась деревянная слегка покатая площадка, с потолка спускался цветной занавес, напротив — рядами расставлены кресла и скамейки. Впереди сидели педагоги и приглашенные зрители из числа благородных особ. Позади и по стенам лепились студенты. Вошел ректор, по его знаку все смолкло, занавес раздвинулся и действо началось.
На сцене стояла «Натура людская». Слезно жаловалась она на людские грехи и пороки. В действе участвовали персонажи, аллегорически представляющие свойства и проявления человеческой души. На помощь изнемогавшей в слезах Натуре спешили Надежда, Кротость и Радость, которые и утешали ее в горести. Просветлела Натура, заговорила, радуясь нежданной помощи. Но явились вдруг Зависть и Злословие и вновь ее в печаль глубокую повергли. Потом затеялись споры Неба с Землей, Радости с Горем, Надежды с Отчаянием, Вражды с Любовью, пока не одерживали верх силы добра и света.
Спектакль так захватил Федора, что он, возбужденный, счастливый, пребывал словно в опьянении. Жадно смотрел и на последовавшее затем представление духовной драмы митрополита ростовского Димитрия «На рождество Христово». Воодушевляюще на всех подействовал и финальный хор ангелов — голоса школяров звучали мощно, красиво, слаженно.
Зрители расходились, оживленно обсуждая увиденное, а Федор тут же бросился к подмосткам. Отогнув край «запоны» (завесы, за которую уходили действующие лица), юный смотритель стал расспрашивать исполнителей: когда еще случится быть представлению, а главное, можно ли и ему попробовать принять в нем участие?
![Федор Волков i_007.jpg](https://litlife.club/books/304175/read/images/i_007.jpg)
И. А. Соколов.
Церемония шествия императрицы Елизаветы Петровны в Москву в 1742 году.
Гравюра резцом. 1744.
Он сам еще не ведал, что в этот морозный вечер рождественской недели в небольшом сводчатом зале с потемневшими от времени стенами, с неровным, живым огнем восковых свечей решилась его судьба. Каждую свободную минуту будет отныне он отдавать новому увлечению, которое вскоре перерастет в глубокую страсть.
Меж тем в театре при академии началась подготовка нового спектакля, в котором Федору Волкову, уступив его настойчивости, дали небольшую роль. Обнаружив у него неплохой голос, его определили в хоровую группу. Школяры репетировали драму, а точнее, драматизированный панегирик «Образ торжества российского…», в котором аллегорически изображалось восшествие на престол Елизаветы Петровны и говорилось о значении этого события. Лицедеи-школяры торопились: надо было поспеть к предстоявшей коронации императрицы.
Город готовился к коронации, назначенной на 25 апреля. На площадях спешно ставили карусели и качели, сколачивали шалаши и балаганы для скоморошьих и кукольных действ. Были обещаны медвежья потеха, танцовщики на веревке, комедиантские вольные игралища с разного рода «покусами», с арлекинами и дураками. По примеру прежних коронаций готовился грандиозный фейерверк и иллюминация Москвы на восемь дней.
На другой день после коронации ученики академии показали свой спектакль «Образ торжества российского…», наполненный патриотическими идеями, прославлением добродетелей и доблестей российских. Первый раз в жизни Федор Волков вышел на сценический помост, и день этот запомнился ему навсегда. Испытанные им тревожно-сладостные переживания, торжественная приподнятость всего, что происходило на подмостках, личная сопричастность этой стройной, красочной гармонии, в которой слились слово, пение, музыка, парадность костюмов, движение декораций, — наполняли душу неизъяснимой радостью, чувством гордости и силы.
![Федор Волков i_008.jpg](https://litlife.club/books/304175/read/images/i_008.jpg)
И. А. Соколов.
Бал. Концовка к «Описанию коронации Елизаветы Петровны в 1742 году».
Гравюра резцом. 1744.
Прошло немного времени, отгремели коронационные фейерверки, а московские любители театральных действ уже жили ожиданием еще одного спектакля, который готовился итальянской труппой, приехавшей из Петербурга вместе с императорским двором. С юности театр был одним из любимых развлечений Елизаветы Петровны.
В спешно выстроенном по высочайшему указу оперном доме, что за Яузой-рекой близ Головинского дворца, иностранные комедианты репетировали пышное оперно-балетное представление — итальянскую оперу «Милосердие Титово» с аллегорическим прологом «Угнетенная и утешенная Россия» и балет «Золотое яблоко, или Суд Париса».
А у Федора — он, конечно же, был наслышан о предстоящем спектакле — одна забота: как попасть на него. Театр-то придворный, приглашены будут, разумеется, дворяне. Их, говорят, еще из окрестных уездов приехало на коронацию чуть не пять тысяч. Может быть, допустят кого-либо из именитого купечества. А уж смотрителям (так называли тогда зрителей) из простых сословий зрелище сие недоступно, для них — балаганные потехи на площадях…
И вот тут-то фортуна улыбнулась Федору — его взял с собой в оперный дом купец, у которого он жил на постое.
Театральное здание удивило своими немалыми размерами, а зал — богатыми украшениями. Федор сидел и жадно смотрел вперед — в ярко освещенное бесчисленными свечами пространство, где виднелись узорные аркады великолепных дворцов и храмов, где плыли по синему небу словно настоящие облака, а по сцене двигались фигуры людей в багряных с золотом плащах, в белых и почти прозрачных кисейных платьях на робронах, увитых цветочными гирляндами, усыпанных серебряными блестками. Незнакомые чарующие мелодии слышались в оркестре. Сильно и свободно звучали голоса артистов. Пели на итальянском; однако уже начавший изучать латынь Федор разбирал смысл отдельных слов и даже фраз. Зал слушал с напряженным вниманием. Сотни людей сидели затаив дыхание, в полном безмолвии, завороженные праздничной феерией. Федор несколько раз оглянулся: удивление, восторг, счастливые улыбки на лицах. Вот какая силища могучая у действа зрелищного! Разом в полон берет тысячу людей…