– Кирилл… Вам туда, в ту дверь, куда вышел ваш слуга. Другие пути для вас закрыты. Пока закрыты… – со значением добавил он. – Даже и не пытайтесь выйти иным путем. Неизвестно, что из этого выйдет. Но скажу вам точно – ничего хорошего! Располагайтесь в моем жилье так, как если бы вы были у себя дома. Осматривайте владения. Наслаждайтесь жизнью. Яков тут давно, многое знает. Он будет толковым помощником. Благо у него есть для этого стимул. Ему дозволено говорить с вами. Но у меня к вам еще одна, на этот раз последняя просьба.
– Слушаю, лорд.
– И ему не задавайте тех вопросов, о которых я вас предупреждал. На них он не ответит. Ему позволено говорить только на те темы, которые не относятся к области запретных. В противном случае он будет просто молчать.
«Странно. Ну да ладно. Не будем проявлять назойливое любопытство. Все равно ничего не ясно и вряд ли в ближайшее время что-нибудь проясниться. Или лорд говорит полунамеками-полузагадками, или я настолько туп…»
Вслух Кирилл ответил: – Хорошо, лорд. Я не буду ему докучать.
Тем временем высокие стрельчатые створки широко распахнулись и в зал ворвался поток свежего морозного воздуха. Пламя свечей заколебалось. Казалось, они вот-вот угаснут. И в самом деле, несколько светильников перестали гореть. По залу прошел почти неощутимый дымный запах.
Сквозь дверной проем Кирилл увидел серое небо, с несущимися на нем свинцовыми тучами и черный горизонт земли, кое-где покрытый пожухлой осенней травой.
Выйдя наружу, лорд Абигор пронзительно свистнул. В ответ послышалось далекое призывное ржание и частый топот копыт. Вскоре перед лордом гарцевал, перебирая тонкими бабками, вороной – без единого пятнышка – красавец-конь. Лорд взял его под уздцы и похлопал по всхрапывающей морде.
– Селон! Селон! Здравствуй, милый конь! Ты скучал? Мы снова вместе, теперь уже надолго. Что ж, посмотрим, что случилось на этот раз.
Кириллу захотелось протереть глаза. Ему показалось, что над спиной коня вздеваются большие – чем-то схожие с лебедиными – черные призрачные крылья.
Лорд Абигор вдел ногу в стремя и ловко вскочил в седло. Через медленно закрывающиеся створки послышался удаляющийся топот копыт. И опять послышался звук – будто плавно, с силой, захлопали большие крылья…
* * *
Ярина наконец-то справилась с одолевавшим ее непонятно откуда появившимся смущением. Кирилл… Что-то в нем есть такое, с чем русалка раньше не сталкивалась. Ею овладевала сладкая, непонятная истома. Но дело надо делать! Ярина взяла на кончик пальца чудного золотисто-красноватого зелья, что подарил русалкам леший еще в самом начале ночи, и легким движением наложила его на разбитый лоб Кирилла по краям раны. Затем осторожно втерла. Все с интересом ждали, что же будет дальше.
Диво! Дубыня верно говорил, что за настой золотого корня люди все что угодно отдадут! Неожиданно мазь тихонько зашипела и без следа впиталась в кожу. На глазах русалок края раны порозовели, а затем сами собой свелись. Скоро на лбу Кирилл о глубокой рваной ране напоминал лишь небольшая розовая полоска. Через мгновения и она исчезла.
Русава подпрыгнула и хлопнула в ладоши:
– Подействовало! Вот здорово! Дубыня, у тебя и вправду чудесное снадобье! А еще есть? У тебя его много? Представляешь, сколько теперь зверей можно вылечить?!
Леший вздохнул:
– Нет, Русава, не так уж много у меня этого снадобья… И не у меня, а у вас. Я же его вам подарил. По-ока еще этих ягод наберу и мазь сделаю! Но все равно, на всех подраненных зверей его не хватит. Но это ты верно удумала: теперь знаю, что хоть кому-то боль облегчить можно. Молодец! – Дубыня уважительно посмотрел на Русаву. – Знаешь, я почему-то не додумался, что золотой корень можно и зверям давать, и тем их лечить. Великое дело будет! Эх! – с сожалением воскликнул леший. – Мне бы этого зелья побольше! Ладно, может я чего и придумаю. Может, разводить такие корешки начну. Смотрите, как здорово рану затянуло: будто не было ее вовсе! Я ведь про него, про этот корешок, только в древней книге вычитал – как он может лечить. А сам еще ни разу не видел – не на ком не испробовал. Звери… Эх, тугодум я, однако! Но теперь дела пойдут!..
– Так! Хорошо! – довольной кошкой промурлыкала Ярина и, плотно укупорив бадейку, бережливо поставила ее рядом с собой. Тряхнув тугими огненно-рыжими волосами, русалка с торжеством взглянула на лешего. – Этот золотой корень и вправду лечит. А ты, Дубыня, все сомневался – мол, не поможет! Мол, человек не из нашего мира! Помогло! Да еще как помогло! Сам глянь. Так, теперь надо подумать, что дальше делать. Думай, знахарь лесной, что еще в лекарском деле потребно. Ну? Только не говори, что толку не будет!
– Да я ничего… я… – Дубыня начал было оправдываться. Он и сам не ожидал, что чудодейственное средство, о котором он вычитал в старой книге, и которое сделал сам, подействует так быстро. – Я… – Потом вдруг понял, что Ярина над ним просто беззлобно подтрунивает. Для этого стоило лишь взглянуть на веселые лица и смеющиеся глаза русалок. Леший помотал головой и смущенно закряхтел. «Эк, какие! Все бы веселиться да зубы почем зря скалить! Повезло мне, что этой ночью с ними дружбу свел. Скоро сам таким же затейником стану. С кем поведешься, от того и наберешься. Но, однако, раз пока все хорошо идет, раны лечатся, надо бы и насущные дела решить. А они такие – дела эти! Они назойливые. От них никуда не денешься. Раз уж появились на русалочьем озере новые обитатели, то надо думать – куда их лучше пристроить. Не в лесу же им дневать и ночевать. Хоть и весна, хоть и тепло, но хворь лучше в каком ни на есть жилье переждать…»
– Ну, что решил, Дубыня? – В разговор вступила Русава. Впрочем, вопрос касался не только лешего. Раз уж так получилось, надо все сообща решать. Как говориться ум хорошо, а два… – Соображайте, подруги. Думай, лесной хозяин. Я вот что полагаю. Кириллу плохо. Он в мороке пребывает, и одолевает его хворь непонятная. Тут, у озера – у воды – его оставлять ну никак нельзя! К себе мы его взять пока не можем. Неизвестно, что он за человек. Да и вообще – в нашей пещере люди прежде никогда не бывали. Во всяком случае, мы их туда не звали. И это правило мы пока нарушать не будем! Верно, подружки!
Велла кивнула, а Ярина… Ярина печально вздохнула. Этот человек явно пришелся ей по душе. Голубые глаза русалки мигом потемнели и вдруг стали какими-то тоскливыми. Творящиеся с подругой перемены не ускользнули от внимательной Веллы. «Ого!.. Это еще что такое? Ладно, посмотрим… Неужто девоньке этот молодец по сердцу пришелся? Однако…»
Действительно, что же делать дальше? Хоть Кирилл и не метался в бреду, лежал тихо, но видно – его одолевает тяжкая хворь. Иногда по истончившемуся бледному лицу пробегала легкая судорога, веки подрагивали и дыхание из легкого, почти неслышного, вдруг становилось тяжелым и прерывистым. То ли боль в сломанной ноге давала о себе знать, то ли мучили видения – что посылала Морана.
Тем, кто уходит из мира живых, богиня смерти иной раз посылает страшные грезы.
Неожиданно вокруг все как-то потемнело и сгустилось. Морана! Богиня смерти! Ощущалось ее прибытие. Послышался тонкий, протяжный, звенящий звук.
Волшебные костры, которые горели всю ночь, не требуя дров, на мгновения становились призрачными и переставали греть. Потом вспыхивали снова. Утреннее тепло будто выдуло зимней метелью. А над самим же Кириллом воздух похолодел, потемнел и в нем закружились снежинки. Из него донесся хриплый клекот и карканье ворона. Любимец Мораны всегда прилетает первым. За это богиня отдает ему самый лакомый кусочек – глаза.
Тьма над Кириллом сгустилась, превратилась во мрак. И русалки увидели, что в этой тьме из его груди куда-то далеко ввысь, уже в непробудный мрак, уходит натянутая тонкая серебряная нить. И около этой нити, на краю тьмы, кружит зазубренный серп. Серп Мораны. Им она режет нити жизни… Но хозяйки серпа ни русалки, ни леший пока не видели. Видимо некогда, занята другими судьбами. Но то, что Морана сюда придет, никто не сомневался.