Гервасио первым зашагал к холму. За ним гуськом, словно в привычном порядке, шли остальные. Здесь, на равнине, ноги увязали в болотистой почве; там, на подъеме, их ждало кое-что похуже: исцарапает до крови колючий кустарник. У подножия сьерры Гервасио остановился. Под порывами сухого ветра скрипели деревья.
— Ничего не поделаешь, придется нам разделиться, — проговорил он, не поднимая головы. — До Трес-Мариас будем подниматься вместе. Там Педро и я возьмем вправо. Эта дорога легче, но и опаснее: можно нарваться на пост федералистов. А ты пойдешь с Синдульфо и свернешь влево, ты ведь лучше знаешь дорогу на Морелос. Если до темноты не доберемся до лагеря, опять разойдемся, теперь уж поодиночке. До рассвета где-нибудь спрячемся, а может, пройдет отряд сапатистов, пристанем к нему. Ну, а не выйдет — увидимся в Белене.
— Но ведь Синдульфо не выдержит со своей больной ногой, — сказал Фроилан Рейеро. — И левая дорога тяжелей. Лучше пусть Синдульфо пойдет с тобой, Гервасио, а Педро — со мной.
— Лучше идти всем вместе, мало ли что может случиться, — вмешался Синдульфо, тот, у которого гноились лодыжки.
Пола поднял голову.
— Вы слышали, что я сказал? Пусть хоть кто-нибудь спасет свою шкуру. Лучше, чтоб в живых остался один, чем умерли все четверо. Как намечено, так и сделаем.
Пахнуло предутренним холодом: уже перевалило за полночь, время не ждало, и Гервасио двинулся по тропе, вьющейся по крутому склону холма, оглашаемого стрекотом цикад.
Огромное не всегда подавляет. Гервасио охватило гордое чувство: их маленькая группа — героическая когорта, и пусть они едва тащат ноги по горным тропинкам, настанет час, их поступь зазвучит железным топотом, и они одолеют громаду гор, покорят ее своим маршем. Восходящее солнце высвечивало сосны вокруг четырех беглецов. Пола оглянулся и посмотрел на равнину; она простиралась до самого горизонта. Шли молча; поднимались медленно.
Вот оно как, Фроилан, кто бы мог подумать, что здесь, в горах, ты почувствуешь себя более беспомощным, чем в тюрьме, более одиноким. Что там сломали во мне? Помню ночь, когда я в первый раз услышал вопли. Сколько их было, первых ночей, первых рассветов. Всегда одинаковых, всегда новых. Первая ночь воплей. Первый рассвет с барабанным боем и залпами во дворе. До меня доносились только шумы, казалось бы, однообразные. Но я знал, что каждый из них имеет свой особый смысл. Моя очередь все не наступала. Все не приходил час встать и сказать им: я готов, я не боюсь, нет надобности завязывать мне глаза. Я все ждал. Я уже хотел, чтобы за мной пришли, хотел показать, что я за человек. Но мне не дали. Другие умирали, плача, вырываясь, прося пощады. Они не знали, что я в своей одиночке жду минуты плюнуть в лицо палачам. Каждый раз, когда кого-нибудь ставили к стенке, я мысленно вставал на его место, высоко держа голову. Нате, возьмите мою жизнь! Я готов был заменить любого на пути из камеры во двор. Но этого мне так и не позволили. Меня сломали.
Педро обрезал ногу осколком стекла и сжал зубы.
Пусть я весь изрежусь. Пусть моя кровь пропитает дорожную пыль. Только пусть меня не оставляют одного. Вместе мы выдержим. Нас вместе схватили и вместе схватят опять. Вместе и расстреляют всех четверых. Но пусть не оставляют меня одного на холме.
А Синдульфо ни о чем не думал, только старался на ходу прикоснуться руками к лодыжкам.
В полдень, уже приближаясь к самым высоким вершинам, где им предстояло разделиться, но еще не войдя в полосу тумана, они остановились и сели в тени сосны.
— Надо бы промыть раны Синдульфо, да воды нет, — сказал Фроилан Рейеро.
— Не думайте о воде… — отозвался, понурив голову, Синдульфо.
— Не думайте о еде, — усмехнувшись, добавил Гервасио.
Педро пробормотал:
— А неплохо бы поесть…
— Не думайте о еде, — сжал зубы Гервасио.
— Уже подходим к Трес-Мариас.
— Да. Там разделимся.
— Меня сломали, Гервасио. Меня сломали.
— Не скули. Ты лучше всех знаешь дорогу на Морелос. Кому придется туго, так это мне…
— Должно же кому-то прийтись туго, чтобы все четверо выкрутились. — Фроилан жевал обвисшие усы.
— Хоть бы один-то спасся, — сказал Гервасио, уставясь суровым взглядом на камни.
— У нас в деревне был старик, который решил умереть в одиночестве. Говорят, он всегда этого хотел. Он давно уже представлял себе смерть и думал, что она не застигнет его врасплох. И когда почувствовал, что она приближается, выгнал всех из дому, чтобы встретить ее не на людях, точно желал один насладиться тем, чего так долго ждал. А ночью, когда смерть уже кружила вокруг него и голос у него срывался и падал, будто обваливался кусками, как штукатурка, он дотащился до двери и с выпученными глазами показался на пороге — хотел рассказать другим, какова она, смерть. Я это видел, потому что забрался к нему в сад за апельсинами. Он был благодарен мне за то, что я увижу, как он умирает, уткнувшись лицом в землю.
Педро умолк.
— Нужно, чтобы было кому рассказать… перед концом, за минуту до конца.
— Расскажешь какому-нибудь федералисту.
— Не дадут времени. Найдут одного — тут тебе и конец. Найдут вместе с другим — прежде чем упасть, встретишься взглядом с товарищем.
— Нужен кто-нибудь, кто простил бы тебя, — сказал Педро.
А Гервасио подумал, что прощают стервятники, прощает земля, в которую превращаются останки, прощает червь, справляя свой пир. Стоя под сосной, он простер руку над долиной: он почувствовал в эту минуту, что где-то вдали от его израненных товарищей, вдали от этой скованной, дышащей пылью, унылой земли или где-то глубоко в ее недрах, иссушенных багровыми султанами пожаров и пламенем костров, на которые всходило столько мучеников, или где-то высоко над морем лесов, изглоданных засухой, искалеченных вырубками, — где-то на том краю нерасчлененного мира, который зовется Мексикой, должно таиться спасение такого человека, как он, измазанного в нечистотах и изнемогающего от усталости, отсутствующего в памяти других мексиканцев, но верного им, и верного им только тогда, когда он верен себе самому. Спастись сегодня, спасти себя, свою шкуру, чтобы завтра спасти остальных. Они хотят, чтобы я умер вместе с ними; эта безличная, общая смерть кажется им не такой страшной. Они считают, что мой долг погибнуть вместе с ними. Они даже предпочли бы, чтобы я умер раньше и тем облегчил им смерть. Я готов спасти их, если они дадут себя спасти. Но только если я сам спасусь, я смогу сегодня спасти их, а завтра других.
— Вы же видели с банши, — говорил Фроилан, — как расстреляли и бросили в огонь генерала Эрнандеса. Его увели одного. То же самое ждет и нас, если нас схватят опять. Лучше уж здесь, в горах, всем вместе.
— Я не хочу умереть ни один в лесу, ни в тюрьме, окруженный врагами, — всхлипнул Синдульфо.
Пола отступил и сухой веткой хлестнул Синдульфо по спине; свет, пробивавшийся из долины, смягчал гневный блеск его глаз.
— Дурак! Чего ты болтаешь? Не понимаешь разве, что ты и так обуза для нас со своей больной ногой, будь она проклята?! Чего ты еще хнычешь, тоску наводишь? Я тебе покажу!
— Ладно, ладно, старшой… больше не буду.
— Хватит, Гервасио, — удержал его за руку Фроилан. Из леса тут и там стали подниматься дымки и потянуло запахом смолы и горящих листьев.
— Ладно, пошли. В лагерях уже кухарят: видите дым. Каждый такой столбик может означать и друга и врага. Но кто проголодался, пусть идет прямиком к любому…
Близ Трес-Мариас они разделились. Фроилан поддерживал Синдульфо, обняв его за пояс. Педро шел позади Гервасио, понурив голову и растирая руки, чтобы не закоченеть в ледяном тумане.
Земля под ногами Гервасио и Педро была холодна, как покойник; и мертвенно бледным было ее вспухающее с каждым шагом лицо — покрытые инеем скалы и ели. Чтобы добраться до первого сапатовского лагеря, надо было обойти пост федералистов, где несли караул иззябшие солдаты, и хижины, откуда доносился запах подгоревшей еды. Под вечер Педро вдруг схватился за живот и упал на колени. Его начало рвать. В лесной чаще сгущались сумерки. Педро с перекошенным ртом и выпученными глазами безмолвно просил отдыха, передышки.