Самое-самое лучшее — уйти подальше в море. Отплыть на лодке так, чтобы корабли на фарватере казались ближе, а берег стал длинный. На него тогда интересно смотреть: высокий обрыв Красной Горки, низкие сосны Петровского хутора, Свиньинская бухта, устье Лебяженки, батарея, Лоцманское селение, Старая гавань и Борковский лес — все сразу видно. Борковский лес стоит на высоком песчаном берегу, на обрыве, и там видна голая Борковская поляна. Говорят, к ней по ночам приходят контрабандисты. Мы с Юркой хотели проверить, подкрасться и посмотреть, но никак не могли собраться встать ночью. Борковский лес — все сосны, сосны. На некоторых, береговых, привязаны шесты. Это рыбаки ставят против того места, где прибило утопленника. С берега этих шестов почти не видно, редко заметишь; стоит отплыть — их становится довольно много. Я один раз ходил смотреть утопленника. Он лежал на песке, на берегу, ноги в воде, все остальное накрыто рогожей. Стражник всех отгонял, я почти нечего не видел, одну руку. Она торчала из-под рогожи, очень пухлая и будто в лайковых перчатках, и кожа на пальцах лопнула. Я поскорее ушел и все равно никак не мог забыть эту руку, и ночью она мне привиделась. Что за человек — неизвестно. Мама говорит, наверно, в бурю разбилась финская лайба.
Из-за «Щуки» — нового плота, подарка Володи, — мы почти все время проводили в море. Даже выпросили у мамы позволения не приходить к молоку. От солнца и ветра у нас с Юркой стали лупиться морды. Я одну шелушку на носу отодрал, и получилась большая рана. Главное, на таком месте, что не спрячешь, и пришлось позволить намазать йодом. Мама говорила Кире: «От рук отбились, дома никогда нет, похудели оба, в баню не согнать, говорят — мы чистые, в воде целый день. Просолились так, что щеку лизнуть — соленая. Пора кончать…» Кире такой разговор прямо счастье — сразу про Надьку. Разговоры оказались ни при чем, все вышло по-другому.
Один раз мы с Юркой решили зайти как можно дальше в море — хоть не до самого фарватера, в общем, в ту сторону, подальше. Пошли с утра, выплыли из речки и гребли, гребли очень долго. Лоцманские домики на берегу стали как спичечные коробки и лес вроде синей полосы. Сначала был полный штиль — вода гладкая и от носа плота усы. Потом с запада подул ветерок и пошла мелкая зыбь. Мы поставили парус. Плот в полветра шел плохо — очень сносило. Солнце грело сильно и вдруг скрылось в черной-пречерной туче.
Мне стало холодновато и неприятно, и еще Юрка свистит. Он свистит, когда думает, остальное время что-то поет, тихонько бурчит под нос или громко. Тогда голос у него резкий. Алька дразнится: «Козлетон». Мне нравится, и мы иногда поем вместе. Я сказал, что на море не свистят, и Юрка запел:
Ветер здорово надувал паруса. На волнах получились барашки и скоро — целые бараны. Со стороны форта громыхнуло. Мы подумали, что пушки, — не сразу поняли, что гроза. Юрка скомандовал:
— Лево на борт, поворот на другой галс! Курс — порт!
С трудом повернули к берегу, парус перекидывался с борта на борт, мне два раза сильно хлестнуло шкотом по лицу, чуть глаз не выбило. Нос плота заносило, хоть мы и сильно гребли. Все равно я поймал шкот и стал держать, правда, через утку. Получалось плохо, плот не так к берегу идет, как его несет по ветру.
Ветер вдруг завизжал тоненько, мачта затрещала, Юрка заорал:
— Отдай шкот!
Я сдернул шкот с утки, и мне чуть руку не оторвало.
— Трави! Трави до полного! — кричал Юрий.
Парус заполоскался и оглушительно захлопал. Волны росли на глазах, загибались, курчавились, шипели, как змеи, и все чаще забегали на плот. Стало мокро и противно; не только ноги, живот мокнет. Плеск, шип, вой — прямо невозможно. Грести не могу. Юрка тоже бросил весло, крикнул мне:
— Серый! Нас несет на Ижорский мыс, повернем туда, скорее вынесет.
Кое-как веслами и рулем привернули, и плот понесся по ветру. «Щука» мчалась как бешеный миноносец. Волны все равно нагоняли плот, останавливали, заливали все выше и выше, бросали нас вперед и опять заливали.
![Тихий берег Лебяжьего, или Приключения загольного бека i_012.jpg](https://litlife.club/books/301320/read/images/i_012.jpg)
Блеснула молния, еще и еще раз, и все ближе урчал, а потом с оглушительным треском грохотал гром. Ветер прямо озверел, срывал пену с гребней и нес ее по воздуху. Мы мокрые до головы, как утоплые котята. Холодно нестерпимо.
Сорвало парус. Он не упал. Вместе с кусочком мачты и цепью полетел вверх в черное небо, как бумажный змей, — выше, выше, маленький стал и пропал. Нас заливало уже выше пояса. К черту смыло весла, отломался и поплыл руль. Мачта стояла. Мы держались за нее. Нас все несет и несет, и волны уже с дом, не ниже. Говорить невозможно и нечего. Юрка мокрый и синий, и я, наверное.
Сколько так мчались, не помню. Юрка опять прокричал:
— Серый! Нас смоет, ослабеем и смоет в воду. Надо привязаться к мачте. — Веревки были в ящике у самой мачты. Юрка привязал меня, и я ему помог привязаться. Получилось, что мы вроде закрепились на плоту и можно терпеть — только волны мучили и брызги. Мне сразу много воды в рот попало и я заплакал. Юрка зубами стучит и опять в самое ухо: — Сер-р-ый! Не рев-ви! И мне хочется. Не рев-ви, не поможет!
Я тоже весь дрожу и лязгаю зубами, как замерзший волк, и вдруг вижу, что уходит одно бревно. У «Щуки» длинное серединное бревно и по бокам по три. Одно боковое поползло назад. Юрка тоже увидел, хотел остановить ногой — ничего не вышло. Бревно уплыло, получилась дырка; плот осел и немного накренился. Хорошо, что мачта стоит на срединном. Страшно, что развалится плот. Ой, худо!
Юрка вдруг наклонился и закричал мне прямо в ухо:
— Серый! Слушай внимательно. Если я утону, а ты останешься, найди Катю, знаешь, учительницу. Скажи ей: «В тети Зинином омшанике, на чердаке, в пустом улье». Запомнил? На чердаке, в пустом улье.
Толстая фиолетовая молния вспыхнула совсем рядом, оглушительно крякнул гром, и хлынул дождь, страшный ливень. Вокруг встала серо-белая стена и закрыла берег. Куда нас несет?
Папа говорит, что когда плохо, самое главное не отчаиваться, кто отчается — непременно пропадет. И всякие примеры рассказывал, тоже больше про море. Мне было плохо, и, конечно, Юрке. Холодно, пальцы синие, отволгли и не слушаются, даже в животе не осталось теплого, будто там лед. И ничего не видно, и не знаешь, что будет, и вообще, и сейчас, через секунду. Волна, как огромная кошачья рука, то схватит нас, как мышь, задержит, притопит, то бросит вперед на водяную стену. Я не знал даже, отчаиваться или нет… но тут получилось странно. От дождя волны пригладились и притих ветер. Легче стало, даже показалось, что чуть-чуть-чуть теплее.
Еще раз, уже впереди, сверкнула молния и осветила гребенку береговых сосен. Плот несло к ним наискось, и они были совсем недалеко. Берег показался и больше не пропадал из глаз, приближался. Первый стук плота о дно — страшная радость. Юрка руками и зубами отвязывался и меня отвязал от мачты. Зашуршал под бревнами песок, плот еще раз поднялся высоко на волне, залился прибоем и остановился. Мы соскочили в воду. Юрка выбежал далеко, далеко на берег и бухнулся ничком прямо на мокрую тину, я за ним.
Когда успокоились, стало так холодно, так холодно, что Юрка вскочил, закричал: «Бежим» и бросился вдоль берега в сторону дома. По песку было плохо бежать. У Юрки лопнули и свалились сразу обе сандалии, он их не поднял. У меня порвался ремешок на одной, я немного пробежал прихрамывая, снял и бросил вторую. Ну ее! Кололо под ложечкой, все равно бежал и бежал.
Тяжело по песку. Мы поднялись на обрыв, и там оказалось шоссе. Сразу узнали Ижорский Лык. До Лебяжьего семь верст. Дождь не переставал, и мы бежали и бежали до самого дома. Дальше получилось и хорошо и плохо.