Тимарь вытолкнул языком мокрый ус изо рта. — Брат мой, — проговорил негромко Тимарь Урже, — призови князей-родичей, будем совет держать. — И к Иоанну: — А ты иди, отдыхай с дороги, византийский посол. Если порешим о походе на Русь и поход будет удачным, тогда и пошлю часть войска в Византию, но не через косогов, а через Болгарию. С ними и возвратишься. Пока же хочу иметь тебя при себе, как доброго и надёжного советника.
Иоанн откланялся и вышел из шатра, почти уверенный, что его замысел осуществится, свою долю в заговор против императора Василия он внёс успешно.
Высоко в небе прокатился глухой раскат далёкой надвигающейся грозы. Иоанн посмотрел на юг: чёрная и лохматая по бокам туча, гоня впереди себя клубы пыли, стремительно ползла на степь со стороны Боспорского моря[58]. Быть жестокому урагану над укрытой ковылью сухой степью!
Битва над Росью
Они съехались с раздольица чиста поля…
Приударили во палицы булатные.
Они друг друга-то били не жалухою.
Всю ночь над Заросьем бушевала тёплая летняя гроза, пугая пернатых жителей леса нежданным блеском молнии и оглушительными раскатами грома. Растрёпанные ветром водяные шквалы выхлестали непролазные дебри и широкую пойму реки Рось, а здесь, у брода, рухнула с кручи вершиной в воду прожившая свой век одинокая осина: некому было прикрыть её старое тело от губительного и безжалостного ветра.
В лесу, пока не поднялся от земли туман, — береглись от зоркого глаза печенежских лазутчиков — русские дружинники сушили одежду у жарких, но бездымных костров и беззлобно поругивали убежавшую на север, насухо выжатую ветром тучу.
Больше полумесяца минуло с того дня, как Славич проводил византийского василика за кон земли Русской. Уходили за это время из Киева и другие купеческие караваны, и Славич провожал их в степи или до города Родни, где они садились в лодьи и плыли вниз по Днепру. И все эти дни тревога не покидала сотенного. Вот и теперь стоял он на коне у брода вместе с сотенным Туром и десятником Ярым — верными товарищами былых походов. Ждали вестей от дозорных: близко, совсем близко к краю русских владений подошли печенеги. Потому и отправил Славич в ночь Микулу с пятью дружинниками за Рось, навстречу степнякам. Микула обещал вернуться с первыми лучами солнца.
Всадники молчали, чутко слушали тишину раннего утра. Вот уже сквозь густую пелену тумана показался над правым берегом Роси сонный, будто бы невыспавшийся диск солнца. Но при первом же дуновении ветра со степи солнце как-то сразу вырвалось из объятий тумана и всплыло над зыбким горизонтом, а потом, лаская землю, протянуло к ней ещё не согретые с ночи длинные и невесомые руки. Лениво начал просыпаться над рекой тяжёлый и сырой туман, нехотя ворочаясь с боку на бок в розовом зареве рассвета, а рядом весело просыпался лес, оглашая воздух разноголосым пением. Вставал над Русью день.
— Слышу — едут. — Славич повернулся лицом к реке, приложил к уху широкую ладонь. — Близко уже, скоро появятся.
Русские конники выплыли из тумана следом за отдалёнными и глухими ударами копыт о влажную землю. Они выросли на степном берегу словно из воздуха и осторожно начали спускаться по крутому уклону к воде. Плеснулась сонная река, потом приняла в себя конские тела и покрыла их до седел тёплой, неостывающей и ночью водой.
Микула подъехал, смахнул капли росы и водяных брызг с длинных — едва не по грудь — усов и остановил тёмного от воды карего коня против Славича. Тихо сказал:
— Беда, Славич: степь идёт на Русь. Идёт всей силой, с кибитками и табунами. Это не прошлогодний набег под Василев.
— Так, — отозвался Славич. Русая, с сединой, борода легла на мокрую от тумана кольчугу, прилипла волнистыми прядями к чёрным кольцам железной рубахи. Славич думал. А думать было о чём: за спиной — Русь. И не могучая, какой привыкли видеть её враги, а не готовая к войне. Нет в Киеве князя Владимира — ушёл в Новгород.
— Видели вас печенеги? — спросил Славич, желая знать, много ли времени у него приготовиться к встрече.
— Не должно бы. Мы шли от них в трёх-четырёх перелётах стрелы, за туманом, их же ловили на конский топ. Печенегов было гораздо в передовом полку, они заглушали наш бег. Теперь они, поди, вёрстах в пяти от Роси, — пояснил Микула.
Славич спешно распорядился:
— Ярый, возьми воев, проверь засеки вдоль междулесья, сигнальные костры зажги. Засеки будем валить на печенегов, когда пойдут всей силой. А ты, Микула, со своими воями забей корягами брод. Да погуще валите, чтоб и коню не вдруг ступить — не то что кибитке проехать. Пусть степняки поплещутся в реке, охолонут маленько. Ты, Тур, встань со своей сотней справа от брода, вон в том орешнике. Ударишь по находникам, как только выйдут на берег. А повернутся к лесу спиной — тут и я в сечу пойду. Коли осилим передовой полк — будем уходить на Белгород. Без нас воевода Радко крепости не удержит, сил у него и вовсе мало.
Чуть погодя над туманным Заросьем высоко в небо поднялись столбы тёмного и густого дыма, клонясь верхами к северу. Далеко от края земли Русской до Белгорода, вёрст восемьдесят. Но долго ли степным коням покрыть это расстояние? Только сила задержит стремительный скок коня, вырвавшегося на простор проторённой дороги. А где её взять — эту силу?
Славич укрыл вторую часть заставы в густых зарослях бузины и ракитника и сам встал здесь. От леса под уклон шло займище — сотни четыре шагов, не боле. Слева — непролазные и крутобокие овраги. А справа густой орешник укрыл дружинников Тура. Между Славичем и Туром узкое междулесье вело от брода в поле — прямая дорога на Киев. По ней-то и ринутся находники, если перейдут Рось.
— Идут! Идут! — донеслись до Славича возбуждённые молодые голоса. Он посмотрел мимо зарослей на пойму, потом за реку, скользнул взглядом по крутому берегу вверх от воды и увидел, как сквозь поредевший и подернутый синевой туман на правом берегу реки возникли расплывчатые и оттого казавшиеся огромными фигуры всадников.
— Микула, — тихо, не оборачиваясь, обронил Славич, — скажи старым воям, пусть в сече берегут небывальцев.
Много их, небывальцев, у Славича в заставе, почти каждый пятый дружинник. А первый бой хмельным мёдом кружит голову. Не заметит юный русич, как печенег либо копьём собьёт, либо сбоку мечом подсечёт!
— Бродом уже идут, — услышал Славич приглушённый волнением голос Ярого: от реки неслись резкие гортанные крики, ржание коней и плеск воды. — Пожаловали! Не много у князя мёду осталось, да настоян он крепко. Попотчуем досыта незваных гостей!
Славич слушал Ярого и считал выбиравшихся из реки печенегов. Две сотни насчитал, но много ещё осталось в реке, прикрытой растрёпанным туманом.
— Печенегов больше нас числом, но за нами сила первого удара! — Славич сказал это громко. Знал, что ближние услышат и передадут дальним. Потом Славич вынул из ножен меч, к Ярому повернулся: у старого дружинника, спутника князя Святослава ещё по византийским походам, чётко обозначились на лице неровные шрамы — под левым глазом, на скуле.
— Побьют меня — доведёшь заставу под руку воеводы Радка, — сказал Славич. — Только зря воев по дороге не теряй.
— Так и сделаю, Славич. — Ярый знал, что в заставе он второй по ратному опыту после сотенного, потому и добавил просто, не рисуясь: — Береги себя, Славич, ты нужнее.
Но Славич больше не успел сказать ни слова: справа от реки раздался короткий, как выдох умирающего, стон. Это разом выпустили стрелы дружинники сотенного Тура.
Печенежский каган Тимарь послал передовой полк разведать брод через Рось. И полк прошёл брод. Тимарь повелел узнать — далеко ли застава русичей? Полк встретил её, приняв ранним утром в свои тела сотни белохвостых стрел. Упали на мокрую траву первые печенеги, предсмертные крики огласили займище.
58
Чёрное море.