— Я жду Проспера, — сказала Уинифрид, — но он так увлечен своей яхтой!
Сомс украдкой посмотрел на жену. Лицо ее не дрогнуло. Придет ли этот тип, или нет, ей, по-видимому, все известно. От него не ускользнуло, что Флер тоже покосилась на мать. Если Аннет не считается с его чувствами, она должна бы подумать о Флер. Разговор, крайне бессвязный, перебивался рассуждениями Джека Кардигана о «мид-оф» [78]. Он стал перечислять всех «великих мид-офов» от первых дней творения, считая их, как видно, одним из основных элементов, составляющих расовую сущность британцев. Сомс справился со своим омаром и приступил к пирогу с голубями, когда услышал слова: «Я немного опоздал, миссис Дарти» — и увидел, что пустого места за столом больше нет. Между Имоджин и Аннет сидел мсье Профон. Сомс усердно продолжал есть, изредка лишь перекидываясь словом с Мод и Уинифрид. Разговор жужжал вокруг него. Голос Профона произнес:
— Мне кажется, вы ошибаетесь, миссис Форсайт; я готов держать пари, что мисс Форсайт со мной согласится.
— В чем? — раздался через стол высокий голос Флер.
— Я высказал мнение, что молодые девушки остались такими же, какими были всегда, — разница очень маленькая.
— Вы так хорошо их знаете?
Этот резкий ответ заставил всех насторожиться, и Сомс заерзал в жидком зеленом креслице.
— Я, конечно, не смею утверждать, но, по-моему, они хотят идти своей собственной маленькой дорожкой, а это, думается мне, было и раньше.
— Вот как!
— Но, Проспер, — мягко возразила Уинифрид, — девицы, которых видишь на улице, девицы, поработавшие на военных заводах, молоденькие продавщицы — их манеры просто бьют в глаза.
При слове «бьют» Джек Кардиган прервал свои исторические изыскания; среди полного молчания мсье Профон сказал:
— Раньше это скрывалось внутри, теперь проступило наружу.
— Но их нравственность! — вскричала Имоджин.
— Они нравственны не менее, чем раньше, миссис Кардиган, но только теперь у них больше возможностей.
Это замечание, замаскированно-циническое, было принято легким смешком Имоджин, удивленно раскрывшимся ртом Джека Кардигана и скрипом кресла под Сомсом.
Уинифрид сказала:
— Какой вы злой, Проспер!
— А вы что скажете, миссис Форсайт? Вы не находите, что человеческая природа всегда одна и та же?
Сомс подавил внезапное, желание вскочить и дать бельгийцу пинка. Он услышал ответ жены:
— В Англии человеческая природа не такая, как в других местах.
Опять ее проклятая ирония!
— Возможно. Я мало знаком с этим маленьким островом. Но я сказал бы, что вода кипит, везде, хоть котел и прикрыт крышкой. Мы все стремимся к наслаждению — и всегда стремились.
Черт бы побрал этого человека! Его цинизм просто… просто оскорбителен!
После завтрака общество разбилось на пары для пищеварительной прогулки. Из гордости Сомс не подал и вида, но он превосходно знал, что Аннет где-то «рыщет» с Профоном. Флер пошла с Вэлом, его она выбрала, конечно, потому, что он знает того мальчишку. Ему самому досталась в пару Уинифрид. Несколько минут они шли по кругу в ярком потоке толпы, раскрасневшиеся и сытые, затем Уинифрид сказала:
— Хотелось бы мне, друг мой, вернуться на сорок лет назад.
Перед ее духовными очами нескончаемым парадом проходили ее собственные туалеты, сшитые к празднику у Лорда и оплачиваемые каждый раз по случаю очередного денежного кризиса ее отцом.
— В конце концов нам жилось тогда очень весело.
Иногда мне даже хочется снова увидеть Монти. Что ты скажешь о нынешней публике, Сомс?
— Безвкусица, не на что посмотреть. Все стало разваливаться с появлением велосипедов и автомобилей; а война довершила развал.
— Я часто думаю: к чему мы идем? — пирог с голубями сообщил Уинифрид нежную мечтательность. — У меня нет никакой уверенности, что мы не вернемся к кринолинам и клетчатым панталонам. Посмотри вон на то платье!
Сомс покачал головой.
— Деньги есть и теперь, но нет веры в устои. Мы не откладываем на будущее. Нынешняя молодежь… жизнь для них короткое мгновение — и веселое.
— Ах, какая шляпа! — сказала Уинифрид. — Не знаю, право, как подумаешь, сколько людей убито на войне и все такое, так просто диву даешься. Нет другой такой страны, как наша. Проспер говорит, что все остальные страны, кроме Америки, обанкротились; но американцы всегда перенимали стиль одежды у нас.
— Он в самом деле едет в Полинезию?
— О! Никогда нельзя знать, куда едет Проспер.
— Вот кто, если хочешь, знамение времени, — пробормотал Сомс.
Уинифрид крепко стиснула рукой его локоть.
— Головы не поворачивай, — сказала она тихо, — но посмотри направо в первом ряду на трибуне.
Сомс посмотрел, как мог, в границах поставленного условия. Там сидел человек в сером цилиндре, с седой бородкой, с худыми смуглыми морщинистыми щеками и несомненным изяществом в позе, а рядом с ним — женщина в зеленоватом платье, темные глаза которой пристально глядели на него, Сомса. Он быстро опустил глаза и стал глядеть на свои ноги. Как ноги смешно передвигаются: одна, другая, одна, другая. Голос Уинифрид сказал ему на ухо:
— У Джолиона вид совсем больной, но он сохранил стиль. А она не меняется — разве что волосы.
— Зачем ты рассказала Флер об этой истории?
— Я не рассказывала; она узнала сама. Я всегда говорила, что так и выйдет.
— Очень досадно. Она увлеклась их сыном.
— Ах плутовка! — прошептала Уинифрид. — Она старалась отвести мне глаза на этот счет. Что ты думаешь делать, Сомс?
— Буду плыть по течению.
Они шли дальше молча, едва подвигаясь вперед в густой толпе.
— Действительно, — сказала вдруг Уинифрид, — можно сказать — судьба. Но это так несовременно. Смотри! Джордж и Юстас.
Высокая и грузная фигура Джорджа Форсайта остановилась перед ними.
— Алло, Сомс! — сказал он. — Я только что встретил Профона и твою жену. Ты можешь догнать их, если прибавишь шагу. Заходил ты к Тимоти?
Сомс кивнул, и людской поток разделил их.
— Мне всегда нравился Джордж, — сказала Уинифрид. — Он такой забавный.
— А мне он никогда не нравился, — ответил Сомс. — Где ты сидишь? Я хочу вернуться на наши места. Может быть, Флер уже там.
Проводив Уинифрид до ее места, он вернулся на свое и сидел, едва замечая быстрые белые фигурки, мелькавшие вдалеке, стук клюшек, взрывы аплодисментов то с одной, то с другой стороны. Ни Флер, ни Аннет! Чего ждать от современных женщин? Они получили право голоса. Получили «эмансипацию» — и ничего хорошего из этого не вышло! Так Уинифрид хотела бы вернуться назад и начать все сначала, включая Дарти? Возвратит прошлое сидеть здесь, как он сидел в восемьдесят третьем и восемьдесят четвертом годах, до того как убедился, что брак его с Ирэн разрушен, до того как ее отвращение к нему стало настолько очевидным, что он при всем желании не мог его не замечать. Он увидел ее с Джолионом, и вот пробудились воспоминания. Даже теперь он не мог понять, почему она была так неподатлива. Она могла любить других мужчин; в ней это было! Но перед ним, перед единственным мужчиной, которого она обязана была любить, перед ним она предпочла закрыть свое сердце. Когда он оглядывался на прошлое, ему представлялось — хоть он и понимал, что это фантазия, — ему представлялось, что современное ослабление брачных уз (пусть формы и законы брака остались прежними), современная распущенность возникли из бунта Ирэн; ему представлялось (пусть это фантазия), что начало положила Ирэн, и разрушение шло, пока не рухнуло всякое благопристойное собственничество во всем и везде или не оказалось на пороге крушения. Все пошло от нее! А теперь — недурное положение вещей! Домашний очаг! Как можно иметь домашний очаг без права собственности друг на друга? Скажут, пожалуй, что у него никогда не было настоящего домашнего очага. Но по его ли вине? Он делал все что мог. А наградой ему — те двое, сидящие рядом на трибуне, и эта история с Флер!
78
Один из членов крикетной команды.