Нехамку захлестнули волнующие звуки степи; она невольно вслушивалась в них и в то же время с тревогой думала о Вове, — может, в эту самую минуту он идет в атаку…
За эти дни она получила от Вовы три письма, и в каждом он писал, чтоб она за него не беспокоилась: его надежно защищает танковая броня. Но стоило Нехамке о нем подумать, как у нее падало сердце. Кто знает, что с ним сейчас…
Внизу, возле горы зерна, Нехамка увидела Шефтла.
Холщовая куртка на нем была расстегнута, лицо небритое, недовольное. Он вырвал у Риклиса из рук деревянную лопату и быстро стал сгребать рассыпавшееся зерно на брезент.
Нехамка, зная, что бригадир терпеть не может
беспорядка, убрала свисавшие с мостика колосья. Краем глаза видела, как Шефтл, бросив лопату Риклису, хмурясь, отошел к куче половы, набрал полную ладонь и подул, проверяя, не осталось ли зерен. Затем выдернул из скирды горсть обмолоченных колосьев, растер в ладонях и наконец направился к молотилке.
— Ну как, поставить еще человека? — обратился он к ней, пытаясь перекричать грохот барабана.
— Не надо! — замотала Нехамка головой.
— Вы сколько уже арб пропустили?
Шефтл торопился снять урожай, пока не пошли дожди.
— Может, все-таки поставить еще одного, а?
— Сама управлюсь.
— Не трудно тебе?
— На фронте труднее, — зло откликнулась с арбы молодая солдатка.
Шефтл помрачнел. Он принял эти слова на свой счет. Не первый раз слышал такое.
— Чего ты так закуталась? — спросил он у Нехамки, собираясь уходить. Просто так спросил.
Девушка смущенно отвернулась.
— Да так… — И начала еще быстрее подбрасывать колосья в барабан.
«Почему он спросил?» — подумала Нехамка. Ведь даже лучшая ее подружка ни о чем не знает.
На другой день после ночной встречи Нехамка не отходила от Баси, все спрашивала, почему ей не сказала, что Бовина мать хотела ей дать прочитать письмо? Та клялась, что ничего не знает, но Нехамка не верила ей. Она нарочно рассорилась с Басей, чтоб не рассказывать, что случилось ночью в степи.
Стыдно ей было перед Вовиной матерью.
… Был полдень. Раскаленное добела солнце почти сливалось с небом, бледным от жары. С каждой минутой становилось все жарче. На горизонте зыбко дрожало марево.
Нехамке казалось, что там, на горизонте, где колосья смыкаются с небом, течет, струится прохладный светлый ручей. Она знала, что это не так, однако жадно поглядывала в ту сторону, словно надеялась, что оттуда и впрямь повеет прохладой.
«Пить, пить!» — просили ее пересохшие губы. Она хотела крикнуть работающим внизу девушкам, чтобы подали ей кружку воды из покрытой брезентом кадки, стоявшей на одной из телег, но, пока собиралась, телегу с кадкой угнали в балку за свежей водой. Зато к ним приближалась другая телега, на ней важно сидела Катерина Траскун, а это значило — едет обед.
Риклис тотчас начал колотить в ведро. Остановился комбайн, затихли жатки и молотилка. Стряхивая с себя полову и вытирая запыленные лица, все направились за скирду, где Катерина уже раздавала галушки с кусками вареной баранины.
Нехамка решила, что пообедает позже, когда ее подружки уйдут. После обеда девушки собрались на ставок. Нехамка тоже не прочь была выкупаться, только не с ними. Хотелось побыть одной.
Все уже пообедали и, пока спадет жара, прилегли отдохнуть на соломе, в тени высокой скирды.
Нехамка пообедала последняя, потом пошла по скошенному полю к подсолнухам. Зачем ей лежать на соломе — на свежей траве лучше.
Удивительно тихо было в полуденной степи. Редко, редко, словно очнувшись, прожужжит жучок, прострекочет кузнечик — и снова тишина. В жарком воздухе стоял густой запах сжатых колосьев, которые сохли в копнах, иногда сквозь него пробивался нежный аромат молодой зелени, поднявшейся после дождя на придорожных бугорках и в канавках.
Среди копен бегали ребятишки. Для них лето оставалось летом. Они искали птичьи гнезда и ежовые норки, ловили пестрых бабочек и стрекоз с большими, прозрачными, как стекло, крыльями, гонялись за ящерицами.
Нехамка подошла к подсолнухам; они кланялись жаркому солнцу, кивали и ей своими тяжелыми головами и осыпали душистой желтой пыльцой.
Внезапно в тишину ворвался шум мотора. За могилками поднялось облако пыли, и Нехамка увидела, как из-за поворота вылетает знакомая райкомовская машина. Нехамка остановилась в нерешительности, не зная, то ли бежать обратно, то ли спрятаться среди подсолнухов. Пока она раздумывала, запыленная «эмка», обдав ее ветром, пронеслась мимо и внезапно круто свернула с дороги на стерню. На скользкой стерне ее слегка занесло, она сделала круг и наконец остановилась, Из машины выскочил Сеня,
— Нехамка! Здравствуй, Нехамка! — закричал он радостно, подбегая к ней.
Нехамка испуганно покосилась на пыхтящую «эмку», но в машине никого не было. Она повернулась и пошла по полю назад.
— Нехамка… Нехамочка! — крикнул Сеня. — Я ж к тебеприехал!
— Ко мне? — девушка остановилась, недовольно глянула на него. — Почему ко мне?
— Я… ты только погляди, что я тебе купил, — и Сеня, краснея, вытащил из кармана нитку крупных голубых бус.
— Оставь свои бусы себе. Видеть тебя не хочу!
— Да ты что?.. Что с тобой?
Он так спешил к ней, даже не отпросился у Иващенко, полетел на «эмке» сюда, чтобы хоть посмотреть на нее, а она…
— Нехамочка, — начал Сеня тихо, — я так больше не могу… Что, если я попрошусь к вам в колхоз? Не могу я без тебя… Хочешь, я пойду к вам в трактористы…
Сеня был красивый парень, теперь он стал еще лучше, чем когда-то, в школьные годы. Мягкие светлые волосы, растрепавшись, падали на лоб, словно просились, чтобы их пригладили. Нехамка, поймав его просящий и вместе с тем нетерпеливый взгляд, круто повернулась и пошла в сторону, к току.
— Нехама, подожди! — Сеня не отставал от нее.
— Ну, чего ты за мной увязался, — крикнула Нехамка и ускорила шаг.
— Постой… погоди, — просил он ее.
— Не хочу с тобой стоять!
— Почему?
— Потому!
— Нехама, скажи, почему ты на меня сердишься? — Он преградил ей дорогу.
— Чего ты пристал ко мне? Мне из-за тебя и отдохнуть не удалось, а наши вон уже начали работать.
— Ну, так я вечером приду.
— Куда? — удивленно посмотрела на него девушка.
— Сюда. И буду тут ждать тебя. — Даже и не думай!
— Нехамочка, я прошу…
— Нет и нет, и не проси… Слышишь?
— Я все равно приду. Буду стоять тут всю ночь и ждать тебя.
— Нет, нет… Я к тебе не выйду! — крикнула Нехамка и, придерживая рукой косу, пустилась бежать.
Она прибежала на ток как раз в ту минуту, когда запустили молотилку. Проворно залезла наверх, на горячий от солнца мостик, обвязалась платком и начала орудовать вилами. И все же не удержалась, чтобы не оглянуться на подсолнухи. Сени там уже не было.
Одновременно с молотилкой заработали жатки, тронулся с места комбайн, и степь снова наполнилась шумом.
На разостланном брезенте провеивали обмолоченную пшеницу и тут же ссыпали чистое зерно в мешки. Полные мешки ставили на большие весы, потом укладывали на подводы.
Подводы были украшены красными флажками, а гривы лошадей — разноцветными ленточками. На головной подводе, прикрепленное к двум стоякам, трепыхалось красное полотнище, на котором белыми буквами было выведено: «Наш подарок фронту».
Отправляли первый обоз с зерном.
Уже десять доверху нагруженных подвод выстроились на дороге: ждали, пока подойдут остальные. На пузатых мешках сидели возницы — почти все женщины. На двух подводах поигрывали вожжами старшеклассники, гордые оказанной им честью. На одной, опустив на грудь голову в дырявом брыле, дремал Риклис.
Хонця, старый седой Хонця, шнырял между подвод, заботливо проверял, все ли в порядке. Особенно тщательно осмотрел он подводы, где сидели ребята. Но придраться было не к чему. Один только воз, на котором сидел Риклис, был весь забрызган засохшей грязью.
— Эй, Риклис! — окликнул его Хонця, еле сдерживая раздражение.