Поразмыслив об этом, герр Пауль пришел к выводу, что ему нужны помощники, то есть обыкновенные мужики с ломами и лопатами, которые за небольшую плату разберут завал и освободят ему дорогу в глубь коридора. Если бы драгоценная рукопись так и осталась под спудом каменных глыб, это сыграло бы на руку православным схизматам, которые дорого бы дали за то, чтобы навеки сокрыть от людских глаз крамольную книгу. Книга была нужна отцам-иезуитам — не смутное упоминание о ней в старинной летописи, не легенда и не жалкий обрывок пергамента, а именно книга как живое доказательство недобросовестности Платона. А чтобы отцы-иезуиты получили желаемое или убедились в том, что его не существует, герру Паулю Хессу нужно было во что бы то ни стало докопаться до похороненного под кирпичной осыпью сокровища.
Итак, герр Пауль остро нуждался в помощниках, однако найти их было непросто. Действовать в открытую он не мог, доверять кому бы то ни было — тоже. Речь шла не только о рукописи, но и о золоте, а золото, как это было хорошо известно герру Хессу, во все времена кружило людям головы.
Все это надлежало как следует обдумать, оттого-то немец и остался дома в то злосчастное утро. И надо же было такому случиться, что княжна Вязмитинова пристала к нему с уроками, к коим герр Пауль не знал, даже как подступиться!
Впрочем, немцу удалось-таки выкрутиться, и теперь, когда все закончилось благополучно, он не помнил себя от радости. Вот уж, воистину, чудо Господа Бога! На его счастье, княжна оказалась еще менее сведуща в изобразительном искусстве, чем сам герр Пауль, и рисунок ее больше напоминал просто кусок бумаги, о который кто-то долго и с упоением вытирал очень грязные сапоги.
Однако существовали вещи и посерьезнее, чем какой-то рисунок. Оставшись один в оборудованной княжной художественной студии, герр Пауль долго смотрел на портрет старого князя, переводя задумчивый взгляд с него на огромный загрунтованный холст, с нетерпением ожидавший первого мазка. С этим нужно было срочно что-то делать: то, с каким тщанием княжна оборудовала студию, говорило о снедавшем ее нетерпении. Сие означало, что в запасе у герра Пауля времени не осталось, а выхода он по-прежнему не видел.
На какое-то время воображение герра Пауля захватила идея избавиться от проклятого портрета, одним махом решив задачу: коль нет оригинала, то и копии быть не может. Если, к примеру, плеснуть на него маслом, а после хорошенько потереть тряпкой, то, быть может, портрет погибнет. После это можно будет списать на какую-нибудь случайность, а то и вовсе свалить на прислугу. Но, поразмыслив, немец пришел к выводу, что подобная выходка могла стоить ему головы: судя по всему, княжна слишком дорожила портретом, чтобы простить кому бы то ни было его повреждение, пусть даже неумышленное. Зная бешеный нрав княжны, в одиночку расстрелявшей целую шайку разбойников, герр Хесс не без оснований побаивался ее гнева.
Посему об уничтожении портрета нечего было и думать. Вместо этого герру Паулю пришлось ограничиться полумерой: слегка запачкав холст черной краской, которая должна была означать темный фон, он снял холст с мольберта и ценою немалых усилий передвинул последний поближе к двери. После этого он с трудом взгромоздил огромный подрамник обратно на мольберт, установив всю конструкцию таким образом, чтобы дверное полотно, будучи открытым во всю ширину, непременно задело край подрамника. Прикинув, куда в таком случае упадет натянутый на массивную деревянную раму холст, Хесс поставил на это место стул с резной готической спинкой, увенчанной двумя заостренными набалдашниками, и, отойдя на пару шагов, окинул свои труды критическим взглядом.
Все выглядело вполне естественно: художник в поисках лучшего освещения двигает мольберт и по присущей людям искусства рассеянности не замечает, что тот оказывается слишком близко к двери. Уходя, он попросту протискивается в щель и удаляется, с головой погруженный в творческие планы. Позднее в студию приходит прислуга, чтобы навести порядок, открывает дверь, и — ах! — подрамник с грохотом обрушивается прямо на забытый стул, и остроконечные готические шишки на спинке последнего пропарывают холст насквозь, безнадежно его губя. Было бы очень неплохо, чтобы при этом пострадал и подрамник, но для этого его пришлось бы сбросить не с мольберта, а с крыши. Как бы то ни было, повреждение загрунтованного холста давало Хессу день, а то и все два отсрочки, которые при надлежащей изворотливости можно было легко превратить в неделю. А за неделю он придумает еще что-нибудь. Наверняка придумает! Он бы и сейчас придумал, если бы голова у него не была занята другой проблемой: где найти помощников.
После обеда герр Пауль отправился на прогулку. Во время этой прогулки он посетил два или три кабака, имевших весьма сомнительную репутацию. В каждом из этих притонов герр Пауль не торопясь выпил по чарке вина, держа ушки на макушке и ловя обрывки разговоров. Это ничего не дало: публика вокруг него сидела то чересчур законопослушная, то, напротив, слишком подозрительная. Главная беда была в том, что Хесс сам толком не знал, какие помощники ему требуются.
Тут ему вспомнилась русская поговорка, гласившая, что у страха глаза велики; сразу же вслед за нею на ум пришла еще одна: «Глаза боятся, а руки делают». В самом деле, подумал немец, а так ли все безнадежно? Быть может, самые большие глыбы удастся как-то обойти, сделать под них подкоп, а то и проползти над ними? Может быть, он рано опустил руки?
После десяти минут размышлений ему уже стало казаться, что так оно и есть на самом деле. Подземный завал, будто наяву, стоял перед его внутренним взором, и, чем дольше герр Пауль его разглядывал, тем больше уязвимых мест виделось ему в этой груде щебня, земли и битого кирпича. Но путь через нее должен существовать!
Воодушевленный этими размышлениями, герр Пауль с чувством большого облегчения покинул грязный кабак и зашагал прямиком к кремлю. Ему не терпелось проверить свое предположение, тем более что до захода солнца оставалось еще много времени.
Вскоре он уже был на месте. Проникнув в башню и забрав из тайника свой фонарь, немец спустился под землю и двинулся знакомым путем, считая в уме повороты и время от времени сверяясь с планом, который постоянно хранился во внутреннем кармане его сюртука. Отсчитав четыре боковых коридора, Хесс свернул в пятый и через пару минут остановился, ибо дальше дороги не было.
Подняв над головою фонарь, он осветил препятствие. Неряшливый откос, состоявший из щебня, земли и битых кирпичей, полого спускался из-под сводчатого потолка коридора к самым его ногам. Очевидно, пороховой заряд большой силы взорвался где-то поблизости; если это был именно тот коридор, из которого осенью двенадцатого года выбрался истекавший кровью Бертье, то с тех пор здесь произошел еще один обвал. Вернее всего, свод окончательно обрушился сразу же после того, как раненый француз миновал это место. В таком везении нельзя было не усмотреть признаков чуда: вероятно, Господь действительно сохранил лейтенанту жизнь для того, чтобы он донес известие о найденном кладе до тех, кому оно было предназначено.
От завала пахло сырой землей и едкой известковой пылью. Приглядевшись, Хесс без труда разглядел на его неровной поверхности следы собственных пробных раскопок — короткие, неправильной формы осыпающиеся траншеи, упиравшиеся в массивные обломки кирпичной кладки. Здесь, под землей, в непосредственной близости от завала, его энтузиазм вновь стал остывать. Хесс поставил фонарь на выступ стены и при его свете осмотрел свои пухлые ладони, представив кровавые мозоли, которые должны были скоро на них вздуться. Сил и упорства у него было предостаточно, но как он объяснит княжне наличие на руках ссадин и мозолей? Что ни говори, а от карандаша такого не бывает, сколь бы упорно вы им ни работали...
Вздохнув, немец открыл принесенный с собою мешок, вынул короткий лом, лопату и плотные рукавицы, которые должны были хотя бы отчасти предохранить его ладони от повреждений. На какой-то миг он пожалел, что в свое время не пристрастился к табаку: доверху набитая трубка сейчас была бы ему очень кстати.