Сократ. Тем легче будет нам ответить. Не так ли?
Протарх. Почему же нет? Скажем, что эти искусства сильно отличаются от прочих, и те из них,
d
которые входят в круг занятий истинно философствующих, отличаются необычайной точностью и истинностью в отношении мер и чисел.
Сократ. Пусть будет по-твоему; опираясь на твои слова, мы смело дадим ответ мастерам растягивать речи.
Протарх. Какой ответ?
Сократ. Что существуют две арифметики и два искусства измерения и что эта двойственность присуща всем другим смежным с ними искусствам того же рода, хотя каждое из них и носит одно и то же имя.
e
Протарх. В добрый час, Сократ. Дадим этот ответ мастерам, как ты их называешь.
Сократ. Итак, мы утверждаем, что эти знания [философствующих] особенно точны?
Протарх. Совершенно верно.
Сократ. По наша способность к диалектике пристыдила бы нас, Протарх, если бы мы предпочли ей какую-либо другую.
58
Протарх. Как же нам описать эту способность?
Сократ. Очевидно, как ту, которая знала бы всякое только что упомянутое искусство, ибо, кажется мне, все, в ком есть хоть немного ума, считают познание бытия, подлинного и вечно тождественного по своей природе, гораздо более истинным. А ты что думаешь? Как, Протарх, стал бы ты судить об этом?
Протарх. Я, Сократ, много раз слышал от Горгия[53], что искусство убеждать значительно отличается от всех других искусств, так как оно всех их заставляет рабски служить себе добровольно, а не насильно,
b
и что оно гораздо лучше всех искусств. Мне не хотелось бы выступать ни против тебя, ни против него.
Сократ. Ты как будто намеревался сказать: «выступить с оружием», но, устыдившись, сложил его.
Протарх. Пусть будет так, как тебе кажется.
Сократ. Виноват ли я, что ты неправильно понял?
Протарх. Что именно?
Сократ. Я ведь не занимался, дорогой Протарх, исследованием того, какое искусство или какое знание превосходит прочие своей величиной, своим достоинством и приносимой нам пользой;
c
нет, предмет нашего исследования теперь – искусство, рассматривающее то, что ясно, точно и наиболее истинно, хотя бы все это было незначительным по размерам и приносило ничтожную пользу. Поверь: ты нисколько не досадишь Горгию, соглашаясь, что его искусство способно приносить пользу людям; я же говорю о только что упомянутом мною занятии, которое я имел в виду, когда утверждал по поводу белизны, что, будучи чистой, она, даже если ее мало, превосходит, благодаря этому истинному своему свойству, большую массу нечистой белизны.
d
Так вот, основательно взвесив и достаточно обсудив все это, мы смотрим теперь не на пользу и громкую славу знаний, а на то, присуща ли нашей душе способность любить истину и все делать ради нее. Об этой-то способности нам и предстоит сказать, расследуя чистоту ума и разумения, действительно ли мы должны приобретать ее или же нам надо искать другую, более сильную.
e
Протарх. Я внимательно слежу за тобой и думаю, что трудно допустить, чтобы какое-либо другое знание или искусство было больше прикосновенно к истине, чем то, которое ты имеешь в виду.
Сократ. Не в том ли смысле нужно понимать эти твои слова, что большинство искусств и все люди, трудящиеся над ними, пользуются прежде всего мнениями и усиленно исследуют все, что касается мнения?
59
А если кто и полагает, что изучает природу, то, как ты знаешь, такой человек всю свою жизнь исследует этот вот космос, как он возник, что он претерпевает и как творит. Признаем мы это или нет?
Протарх. Признаем.
Сократ. Значит, такой человек затрачивает свой труд не на вечное бытие, но на возникающее, долженствующее возникнуть и возникшее[54].
Протарх. Сущая правда.
b
Сократ. Вправе ли мы, однако, назвать что-либо из этого ясным в смысле точнейшей истины, коль скоро здесь никогда не было, не будет и в настоящем нет ничего тождественного?
Протарх. Никоим образом.
Сократ. А можем ли мы вообще получить что-либо устойчивое относительно того, что не содержит в себе никакой устойчивости?
Протарх. Я думаю, что это совершенно невозможно.
Сократ. Стало быть, нет такого ума и такого знания, которые обладали бы высшей истиной относительно этого.
Протарх. Похоже, что нет.
Сократ. Оставим же сразу всех – тебя, меня, Горгия и Филеба – и засвидетельствуем нашим рассуждением следующее…
c
Протарх. Что именно?
Сократ. Что устойчивое, чистое, истинное и то, что мы называем беспримесным, может быть направлено либо на это, то есть на вечно пребывающее тождественным себе и совершенно несмешанным, либо на то, что наиболее сродно с ним; все прочее надо назвать второстепенным и менее значительным.
Протарх. Ты говоришь сущую правду.
Сократ. Не будет ли наиболее справедливым назвать прекрасные эти вещи прекрасными именами?
Протарх. Конечно.
Сократ. А не самые ли почтенные имена – «ум» и «разумение»?
d
Протарх. Да.
Сократ. Стало быть, если эти имена правильно применены к мыслям о подлинном бытии, то их можно назвать вполне подходящими.
Протарх. Совершенно верно.
Сократ. А ведь имена, которые я предложил обсудить в самом начале, были как раз вот эти.
Протарх. Да, Сократ.
Сократ. Хорошо. Итак, если бы кто-нибудь сказал нам, точно творцам, о смеси разумения и удовольствия,
e
что они лежат перед нами, как то, из чего и в чем нужно что-либо изготовить, тот дал бы, таким образом, хорошее сравнение.
Протарх. И даже очень.
Сократ. Так не попытаться ли нам произвести это смешение?
Протарх. Почему бы нет?
Сократ. Но не правильнее ли будет предварительно сказать и напомнить себе следующее…
Протарх. Что именно?
Сократ. То, что мы и раньше вспоминали: есть хорошая пословица, что дважды и трижды нужно повторять прекрасное[55].
60
Протарх. Почему бы и нет.
Сократ. Ну так с богом! Сказанное тогда, думается мне, было сказано вот как…
Протарх. Как?
Сократ. Филеб утверждал, что удовольствие – правильная цель для всех живых существ и все они должны к ней стремиться, что это – благо для всех и оба этих наименования – «хорошее» и «приятное» – справедливо прилагаются к единой вещи одной природы.
b
Сократ же утверждал, что вещь эта не одна, но, согласно именам, их две и что благо и удовольствие имеют отличную друг от друга природу и области блага более причастно разумение, чем удовольствие. Не так ли было сказано тогда, Протарх?
Протарх. Именно так.
Сократ. Однако не были ли мы согласны в этом и тогда, и теперь?
Протарх. В чем?
Сократ. В том, что природа блага отличается от всего прочего.
c
Протарх. Чем, Сократ?
Сократ. Тем, что живое существо, которому оно во всех отношениях, всегда и вполне присуще, никогда не нуждается ни в чем другом, но пребывает в совершенном довольстве. Не так ли?
Протарх. Именно так.
Сократ. А не пытались ли мы в своем рассуждении ввести порознь удовольствие и разумение в жизнь каждого – удовольствие, не смешанное с разумением, и разумение, не содержащее в себе ни малейшей примеси удовольствия?
d
Протарх. Пытались.
Сократ. Но не показалось ли нам тогда, что ни то ни другое само по себе ни для кого не достаточно?