Щёлкнула крышка карманных часов — пятнадцать минут девятого.
На ближнем перекрёстке зажёгся фонарь.
«В ентой темноте я и рож их окаянных не разгляжу. Поперевешать бы вас всех, губители отечества».
Чтобы отвлечься от тяжких рассуждений, Митрофан Нилович стал про себя рассуждать на более приятный предмет: прибавит ли Мстислав Николаевич Всесвятский к зарплате рублей несколько на лекарства от ревматизма? Должон прибавить: агент Шило службу сполняет добросовестно. За минувшие годы уже сколько социалистов проклятых проследил, властям с рук на руки передал.
... — Что же, товарищи, ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы Григория Наумовича Каминского принять в ряды РСДРП, прошу поднять руки. Так... Семь человек. Кто против?
Руку поднял Шмул Штейнбов.
— Почему, Шмул, объясни? — тихо сказал Илья Батхон.
— Если человек, не задумываясь, не готов умереть за дело революции, — непримиримо, жёстко сказал юноша, — он не должен быть в рядах нашей партии.
— Что же, — несколько растерянно сказал Батхон, — твоё право думать и считать так. — Он помедлил в задумчивости. — Хотя я не могу принять такую максималистскую формулировку. Итак, большинством голосов товарищ Каминский принят в нашу партию.
— Спасибо! — вырвалось у Григория.
— А теперь чай! — сказал Стефан Любко. — Самовар у меня готов.
— Шмул, — сказал Алексей Александрович, — ты незаметно выгляни на улицу. Как там наш старичок?
Юноша бесшумно вышел из комнаты.
На столе появился кипящий самовар, хлеб, на тарелках масло и нарезанный сыр (наверно, из той самой бакалейной лавки, возле витрины которой с утра изнывал Митрофан Нилович Шилин). Вернулся Шмул, сказал:
— Под окнами гуляет и шепчет чего-то.
— Тогда вот что я предлагаю, — сказал Алексей Александрович Каминский. — Чайку попьём и разойдёмся. Поступим так: всем разом выйти и быстро в разные стороны. Кроме меня.
— Это почему же? — спросил кто-то.
— Он обязательно за кем-нибудь увяжется. А я со своей деревяшкой от него не очень-то упрыгаю. Надо, чтобы кто-то из вас его увёл, а я подожду, когда хозяева вернутся... Через часок примерно и отправимся на новую квартиру.
— Старикашка за мной пойдёт! — азартно сказал Григорий.
— Что же, так и поступим, — заключил Илья Батхон.
...Уже совсем стемнело. Звёзды высыпали на весеннем небе. Становилось прохладно. Совсем невмоготу стало бедному агенту, тайному осведомителю Шилину по кличке Шило: ноги подкашиваются, хоть на землю садись, перед глазами розовые круги плывут, от голода живот окончательно подвело.
И тут... Наконец-то! Дверь хлопнула, голоса громкие, смех («Ишь, нехристи! Веселие у них...»). Митрофан Нилович, можно сказать, на полусогнутых на другую сторону улицы дунул.
Калитка открылась, и всей галдящей ватагой на улицу высыпали. Пересчитать бы, да куда там! В один момент в разные стороны зашагали.
«Стой! Стой!» — заорать хотелось, и рука в карман за полицейским свистком сама нырнула (он у всех жандармских агентов имеется — на крайнюю ситуацию) — еле сдержался.
«Да что же делать-то?» — заполошно, затравленно думал Митрофан Нилович. Никогда он в таком идиотском положении не был. — А! Вот ты, голубчик, мне в самый раз!» — возликовал агент Шило, и профессиональный подъём обуял его, вернул силы.
Оказывается, гармонист этот в фуражечке, лихо на ухо сдвинутой, вроде бы никуда особо не спешит, покачивается — похоже, пьянёхонек. «Очень даже одобряю! Вот мы с тобой и погуляем, хлопче...»
Гармонист в самом деле не спеша побрёл по улице, перекинув свою гармонь через плечо.
За ним, отпустив «объект» на привычное расстояние, сажен на двадцать — двадцать пять, последовал Митрофан Нилович, весь подобравшись, и про голод забыл, боль в ногах отпустила.
Погоня! Охотничий азарт... Служба ответственная во благо и спасение отечества от социалистической заразы.
Гармонист за угол свернул, не оглянулся. Агент Шило поприбавил шагу. Тоже за угол бредёт его «объект», не торопясь, даже, стервец, насвистывает что-то. Опять свернул за угол. И торопиться особо не надо, никуда не денется.
И Митрофан Нилович за угол свернул — нет «объекта»! Да как же? Глухие заборы. В окнах домов свет потушен. Что он, сквозь землю провалился? Тайный осведомитель туда, тайный осведомитель сюда — нет «объекта»! В один миг всё навалилось: живот свело, ноги подламываются, во рту кошки нагадили, по большой нужде приспичило — хоть кричи.
Потерял себя Митрофан Нилович Шилин, вынул из кармана полицейский свисток, заиграл во всю ивановскую, с переливами получилась. Пуста улица, ничьих шагов не слышно. Только собаки стали, да и то лениво, брехать.
Впереди, аршинах в пятидесяти, был совсем тёмный переулочек. Туда и помчал агент Шило.
И когда его поглотила темнота, высокий забор со стороны сада легко перемахнул Григорий Каминский со своей гармонью и, перевесив её через плечо, быстро пошёл к перекрёстку улиц, где тускло светил одинокий фонарь.
...Был сдан последний экзамен — по истории (естественно, получена пятёрка). Итак, впереди лето, каникулы и с осени пятый, предпоследний класс гимназии.
Июнь, как обычно в этих местах, начался тёплыми грозами, ливнями, которые чередовались с влажной жарой, ветрами с юга, ослепительными солнечными днями. Белорусская земля буйно зеленела, изумрудный цвет преобладал во всём: в лесах, на полях, в сёлах, да и в самом Минске — в городе было много скверов, бульваров, окраины утопали в садах.
Июнь Григорий Каминский намеревался провести в Минске — намечалась забастовка в кузнечно-слесарных мастерских, и Гриша принимал активное участие в её подготовке. А в Сосновицы, к родителям, решил он, — в июле.
...Сходка кузнецов и слесарей за городом кончилась поздно, и домой Каминский возвращался в десятом часу вечера. Странно! Все окна освещены, похоже, никто не спит.
«Что-то случилось!..» От дурного предчувствия сильнее забилось сердце, бросило в жар. Он рывком открыл дверь.
Да, всё семейство было в сборе, бестолково толкалось вокруг Алексея Александровича, который сидел на своём рабочем стуле, отставив в сторону деревянный протез. Все смотрели на него, молчали.
— В чём дело? — вырвалось у Гриши.
— Письмо от твоих, — сказал Алексей Александрович, и говорить ему было трудно. — Тебе нужно срочно ехать в Сосковицы.
— Что-нибудь с мамой?..
— Нет. С Екатериной всё в порядке. — Алексей Александрович поперхнулся. — Арестован Иван.
Григорий ринулся в свою комнату — собираться. В дверях спохватился.
— В письме есть подробности? За что брат арестован? Какие обвинения?
— Никаких подробностей. Да на, прочитай сам.
Письмо написала сестра Клава. Оно было совсем коротким. Строчки прыгали перед глазами:
«Здравствуйте, дорогие родные!
У нас беда: арестовали Ивана. Гриша, приезжай скорее. Мама хотя и здорова, но очень переживает. Врач говорит, у неё депрессия. Она всё не может Любу забыть, и вот теперь Ваня. Остальные все здоровы, шлют вам привет. И я шлю.
Клава».
Два года назад умерла сестра Люба, ласковая, весёлая девочка, любимица всей семьи, а Екатерина Онуфриевна в ней просто души не чаяла. Может быть, потому, что последний ребёнок, роды были тяжёлые, малышку тогда еле спасли. Потеряв Любу, мать убивалась так, что опасались за её жизнь.
И вот теперь — арест Ивана.
Рано утром Григорий отправился в путь, и всю недолгую дорогу мысли его были о старшем брате. Он любил Ивана и гордился им. Именно Иван приобщил его к революционной борьбе, дал прочитать первые подпольные книги о классовой борьбе, от него он услышал имена Маркса, Энгельса, Ленина, Каутского, Розы Люксембург, Бернштейна. И сколько разговоров было у них о работах этих авторов, прочитанных Григорием в последние годы. Даже споры порой разгорались.