— Это — «клетка», — пояснил Гребешок. — Тоже кладовка. У бабки там самовары старинные стояли, медные, с медалями. Станок ручной ткацкий. Ну а вот тут дырка в полу, чтобы ночью далеко не бегать.
— А под полом что?
— Вот там и есть «двор». Когда-то, бабка говорила, там пять коров стояло и три лошади. Телега, розвальни, дровни. Короче, весь транспорт.
— И прямо туда оправлялись? — брезгливо сморщился Агафон.
— Ни фига подобного. В этом углу типа короба устроено и яма для навоза. Все, что из-под коров и лошадей выгребали, туда сваливали, люди от себя добавляли, а потом все это на удобрение вывозили. А «техника» с другой стороны стояла. Слазаем, увидишь.
Гребешок обошел кучу с сеном и нашел в полу деревянную крышку с кольцом. Открыл люк, под которым к стене была приставлена лестница, и первым спустился вниз. Агафон последовал его примеру и очутился в просторном и запашистом — у бабки тут три козы и четыре овцы размещались! — помещении с земляным полом.
— Им тут и потеряться недолго, — хмыкнул Агафон: загородка с мелкими рогатыми и четверти всего пространства не занимала. — Сюда, пожалуй, и Элькину «Волгу» вместе с твоей «девяткой» можно поставить.
В крытый двор через боковые ворота запросто могла въехать любая легковая машина советского производства, за исключением разве что «Чайки» или иного «членовоза».
— Да, — кивнул Гребешок, — если бы Элькину «Волгу» сюда поставить, то это неплохо было бы. Но меня лично очень устроит, если «девятка» просто не будет на улице стоять. А то эта зараза опять бензин сольет или шины порежет.
Гребешок вышел из «двора» на свежий воздух, к забору, и сказал Агафону, указывая на изгородь:
— Вынешь эти три жердины, откроешь «отвод», проезд, значит. А я пойду машину заводить.
Агафон вынул жердины, Гребешок завел мотор, проехал в «отвод», а потом внутрь «двора». Жерди уложили на место, закрыли ворота изнутри и заложили между скобами солидный брус.
— Так-то надежней, — похвалил Гребешок. — Пошли обратно, небось бабка уже заждалась.
Вечерний визит
Иванцов хотел лично сопроводить Михалыча в аэропорт, но тот категорически отказался от этой чести по той же причине, по которой не разрешил себя встречать. Виктору Семеновичу, исходя из итогов послеобеденного разговора, стремление старика не показываться на людях в обществе прокурора было вполне понятно. А вот то, что московский ангел-хранитель отказался переночевать и настоял на отлете рейсом 17.00, Иванцова немного озадачило и даже напугало. Гость явно торопился покинуть гостеприимные пределы «Русского вепря», но никаких удобоваримых объяснений по этому поводу не давал, а лишь, вежливо улыбаясь, говорил: «Дела, Витюша, дела!» И во время встречи, несмотря на то, что вроде бы оружейный период разборок с Лавровкой уже закончился, гость явно немного нервничал. Не означало ли это, что он побаивался возможного налета на «Русский вепрь»? То ли тех лавровцев, что остались на свободе, то ли обиженных жизнью соловьевцев, то ли московских спецов, если, допустим, по ходу допроса Фили Рыжего и его ближайших сподвижников всплыло что-нибудь интересное против самого Иванцова… Хотя Виктор Семенович и убеждал себя, что все это лишь плод игры больного воображения, после отъезда Михалыча чувство тревоги его не покидало. Успокоился он лишь после того, как машина, отвозившая старика в аэропорт, привезла обратным рейсом четырех специалистов по техническим средствам наблюдения и связи, которых Михалыч обещал подослать. Правда, вопреки ожиданиям Иванцова, их аппаратура умещалась в нескольких чемоданах и спортивных сумках. Тем не менее, специалисты, не теряя времени даром, тут же принялись оборудовать номер, который им выделили в «Русском вепре», а также тот, который предполагалось использовать для возможных контактов с Соловьевым или его эмиссарами.
Конечно, беспокоился Иванцов зря. Михалыч нервничал вовсе не от того, что боялся угодить в какую-нибудь заваруху. Во-первых, он за свою долгую жизнь побывал в таких переделках, которые прокурору и не снились, отчего перестал бояться даже смерти. Тем более что возраст был такой, когда перспектива переселения в мир иной кажется столь же близкой, как дембель для солдата, дослуживающего последние сто дней до приказа. А во-вторых, Михалыч ориентировался в ситуации гораздо лучше Иванцова и хорошо знал, что лавровцев подмели почти всех, а те, кто случайно еще остался на воле, думают сейчас о чем угодно, но не о мести Иванцову. Что же касается соловьевцев, то есть надежда договориться с ними, и силовые акции пока не планируют. Даже получив от Фили Рыжего какие-то данные на Иванцова, правоохранительные структуры вряд ли побегут хватать областного прокурора без санкции Генерального.
Тем не менее, Михалыч все-таки нервничал. Дело в том, что на сегодняшний вечер у него была запланирована деловая встреча с господином Чудом-юдом. Ему непременно надо было улететь в 17.00, чтобы к 19.00 попасть в закрытый поселок Центра трансцендентных методов обучения (ЦТМО). Любая задержка отлета из-за плохой погоды означает, что Михалыч опоздает и Сергей Сергеевич, у которого все расписано по минутам, сократит время, отведенное на аудиенцию, а то и вовсе ее отменит. Это вызовет цепь серьезных осложнений, предсказать которые в полном объеме не мог даже опытный аналитик.
Поэтому в течение всего перелета Михалыч поглядывал на часы, прихлебывал минеральную воду производства «Лукошкиной и Кб», а однажды даже накапал себе валокордина. Ему казалось, будто время идет слишком быстро, а самолет летит слишком медленно.
Тем не менее, самолет прилетел точно по расписанию, в 18.10, не заставив встречающих долго дожидаться. Неподалеку от трапа оказался джип «Гранд-Чероки» с тонированными стеклами. За рулем сидел невысокий коренастый паренек в бейсболке и темных очках. Тем не менее, Михалыч его сразу узнал — это был один из личных шоферов Баринова — Юра Лосев по кличке «Лосенок». Кроме водителя, Михалыча ожидали два внушительных молодых человека в хорошо пошитых костюмах и темных очках, закрывающих пол-лица, — охрана. Михалыча бережно усадили на заднее сиденье, и «Чероки» тронулся в путь. Ровно в 18.50 автомобиль проехал через КПП закрытого поселка ЦТМО, а еще через десять минут Михалыч оказался в кабинете профессора Баринова.
Сергей Сергеевич с улыбкой встретил Михалыча у дверей и подвел к паре глубоких кожаных кресел, стоявших по обе стороны приземистого столика.
— Присаживайся, — Чудо-юдо подождал, пока Михалыч усядется, и лишь после этого занял второе кресло. — Чай сейчас принесут.
Чудо-юдо прекрасно знал, что Михалыч ни кофе, ни коньяка не пьет, и уже загодя заказал для гостя его любимый напиток. Это, кстати, свидетельствовало о том, что Сергей Сергеевич в неплохом настроении и не скован дефицитом времени. В тех случаях, когда он куда-то торопился и не мог позволить себе более чем получасовой беседы, разговор проходил без чая, в ускоренном темпе. Сегодня, похоже, можно было рассчитывать на часовую, а то и полуторачасовую аудиенцию.
Появилась немолодая, но симпатичная секретарша, принесла чай, печенье. Когда она удалилась, Баринов произнес:
— Ну, как там провинция поживает? Как настроение у Иванцова? Не удивился, что его летом в отпуск отправили?
— Трусит. Очень боится Наташу Алпатову. Понял, что ее ему на смену готовят. Но в принципе, конечно, очень доволен, что в стороне от разборок. По-моему, беспокоится, что Филя успеет наболтать слишком много.
— Правильно беспокоится. И Теплову надо беспокоиться. И главе, как ни странно, тоже. Думаю, что это ускорит решение вопроса в правильном направлении. Соловьевцы не проявляли лишней активности?
— Нет. Пока нет. Но есть признаки, что работать будут. И прежде всего, постараются вернуть Иванцова. Я его подготовил морально к возможным попыткам установления контактов. По-моему, ближнюю перспективу он хорошо определил и будет работать правильно. Во всяком случае, без отсебятины и ситуация из-под контроля не выйдет. Девяносто процентов гарантии.