— Слушай, командир, — спросил Штырь, заметно волнуясь за свое и без того пошатнувшееся здоровье. — Я по жизни простой, мне лекции о моральном облике еще по первой ходке надоели. Если вы весь этот разговор просто так затеяли, чтобы веселее ехать было, — ладно. Верить или не верить — тоже ваше дело. А то, что вы меня так и так живым не отпустите, — знаю.
— А вот это ты зря, — сказал Агафон. — Нельзя обо всех по себе судить. Я не зря тебя спросил, жалеешь ты или нет, что не положил нас, когда мы пустые были. Жалеешь, я по глазам вижу, а начал говорить, что вообще не хотел мочить. Это после того, как мы у тебя трех друганов положили! Не считая Барбоса, которого Элька задушила. Либо эти самые братаны тебе были до бревна, либо ты врешь. И то и другое тебя характеризует фигово. Между прочим, у меня мысль возникла: а не взять ли тебя в команду? Лавровка кончилась, ты прав. Если кто останется на воле и узнает, что «дипломат» захавали, — не простят. И ключиков Элькиных не простят. За ними очень большие люди охотятся, куда покрупнее Фили. Так что если я тебя сейчас отпущу, домой в город не уедешь, даже если я тебе отстегну на автобус. Там тебя мигом повяжут в пучки, а в СИЗО либо сразу удавят, либо опетушат навеки. Братва есть братва, закон суров, а мафия — бессмертна. Лучшее, что можешь выбрать, — бомжатник. Пойдешь по пути Алексея Максимовича Пешкова, то бишь Максима Горького, «по Руси», так сказать. Пока не замерзнешь, конечно. Потому что в нашем жестоком мире одному выживать туго. В общем, хотел я предложить тебе вписаться в «Куропатку», но ты сам все испортил. Тормози, Гребешок. Нам не по пути с гражданином Штырем.
Гребешок притормозил, Луза вылез из машины и выпустил Штыря на волю.
— Гуляй, — сказал Агафон в окошко. — И лучше не встречайся со мной, второй раз так хорошо не разойдемся.
— Возможно, — ответил Штырь равнодушно, повернулся спиной к машине и пошел обратно, туда, откуда ехали. Избитый, с простреленной рукой, со спадающими штанами.
— Поехали, — бросил Агафон Гребешку. — А то мне его пристрелить захочется, чтобы не мучился.
Гребешок погнал «девятку», оставляя за собой длинный хвост желто-серой пыли. Фигурка Штыря быстро ужалась в размерах и потерялась в этой туче еще до того, как машина свернула за поворот. Пару километров проехали молча. Агафон чего-то соображал, а Луза даже маленько подремать вздумал.
— Братва, — неожиданно спросил Гребешок, — мы вообще-то куда едем, а?
— Прямо, — отозвался Агафон.
— В Москву, что ли? — ехидно переспросил Гребешок. — Мы знаешь когда туда приедем? Часа в три ночи. С ДПС московской охота покумиться? При пушках и чемодане с баксами, которые, может быть, кстати, и в розыске числятся. Филя Рыжий, по слухам, когда-то банк брал.
— Насчет Фили это точно лажа, — зевнул Агафон, — деньги, конечно, не шибко чистые, но банков он не брал. А вот насчет Москвы у меня тоже сомнение появилось. Сэнсей нас, правда, не в столицу направлял, а в какое-то дачное поселение, но там и на подходах не сахар. Обшмонать могут. Недаром он нас все-таки без пушек отправлял. А теперь и пушки появились, и баксы, за которые, нам, кстати, могут много неприятностей сделать.
— Может, в «Куропатку» вернемся? — спросил Луза.
— Нет, это тоже не выход, — покачал головой Агафон. — Если сегодня Лавровку распотрошили, это вовсе не значит, что за нас завтра не возьмутся. И мы там Сэнсею со свежим нагаром на стволах да еще и с лавровскими баксами на хрен не нужны.
— Не надо было этого Штыря отпускать, — сказал Гребешок. — Его запросто сейчас приберут, и он нас заложит. Просто так, от тоски по маме. Мы и так в лесу наследили. Если жара начнется, на гектар трупятиной потянет. Конечно, и найти могут не сразу, и сообщить не сразу решатся, а опознать, может, не сумеют. Но риск очень большой. В общем, у меня есть предложение. Забыть до завтра о Москве и махнуть на шестьдесят километров в сторону от дороги. И от этого места далеко, и не больно населенное.
— Это куда же? — прищурился Агафон.
— На деревню к бабушке, — хмыкнул Гребешок. — Бабка у меня живет в соседнем районе. Глушь обалдеть какая!
— А ты давно бывал у нее? — спросил Агафон.
— Года три назад, когда еще в милиции работал.
— Ты ей хоть звонил, письма писал? А то, может, она померла давно?
Гребешок пожал плечами и сказал:
— Если бы померла, то небось сообщили бы. Матери хотя бы.
— Ну, хрен с тобой. Вези, Сусанин, на деревню к бабушке…
Гость прибыл
Иванцов с дорогим гостем совершали в это время послеобеденный моцион по дорожкам небольшого парка, разбитого вокруг «Русского вепря»: к нему прилетел седовласый, в солидных годах, но совсем еще бодрый человек, на дорогом светлом пиджаке которого в несколько рядов пестрели орденские планки. Виктор Семенович послал на аэродром «Мерседес», принадлежащий «Вепрю» и предназначенный для встречи импортных гостей. Сам встречать не поехал. Не потому, что не хотел, а потому, что гость того не желал. По его мнению, не стоило лишний раз демонстрировать, что гость приехал именно к Иванцову: в шумной рекламе и газетно-телевизионном освещении этот визит не нуждался.
— Благолепие! — втягивая обеими ноздрями насыщенный фитонцидами воздух, произнес гость. — Молодец, молодец, Виктор. Хорошо жизнь обустроил. Вот у меня вроде тоже дачка есть, под Москвой, и тоже лес, а не то. Воздух не тот. Все-таки такой монстр под боком. Травит помаленьку. Страшно подумать, какую огромную уродину выстроили, Москву! Раньше она поуютней была. И чище, много чище была. В центре, как сейчас помню, милиция вовсю следила, чтобы окурки мимо урны не кидали. Да и сами за собой следили. Каждое свое действие с политической точки зрения понимали. Плюнешь не в урну, тут же сам себя оценишь: «Это что же, я на священную землю столицы нашей великой Родины плюю? Ту самую, по которой товарищ Сталин ходит?» Мороз по коже! Врагом народа сам себе кажешься. А сейчас расползлась Москва-матушка, раздрябла, как старуха. Нацепила иноземные побрякушки, обклеилась рекламами, обставилась всякими там «шопами», трехцветную юбку из сундука достала с красными заплатами — и стоит, довольная собой, милостыню просит.
— Пописываешь, должно быть, Михалыч, на досуге? — спросил Иванцов.
— Есть грех. Только что-то не клеится. То ли голова стареет и дуреет, то ли сам себя понять не могу. И вас, кто помоложе, понимаю плохо. Конечно, напиши я в мемуарах все как было, напечатали бы тут же. И пошло бы нарасхват. Но, понимаешь ли, сидит во мне такой мужичок с ноготок, который построже Главлита будет. И прежде, чем каждое словечко на бумагу из души выпустить, этот самый человечек его с самых разных сторон посмотрит, пощупает, на зуб и на язык попробует. В общем, не идет у меня писанина. Иногда посижу-посижу, помараю бумагу, а потом скомкаю — да в печку.
— Я, Михалыч, тоже начинаю над пенсией задумываться. Всех дел не переделаешь, надо и другим оставить… Ты уж просвети меня, провинциала, насчет мадам Алпатовой. Есть в нашем заведении мнение, будто прислали ее мне на замену.
— Наташа — девушка умная, — медленно проговорил Михалыч. — Официально пока ее в кадровый резерв не включали. Присматриваются. Но насчет того, что некоторым людям в Москве она приглянулась, — это правда. И кое-кто уже сейчас ее был бы рад на твоем месте увидеть.
— И предложение оставить ее и.о. на период отпуска тоже от этих людей исходит?
— Как и то, чтобы отправить тебя в отпуск, кстати. График-то ведь другой был. Но им хочется поглядеть, как эта молодая и элегантная будет у вас тут законность блюсти. Опять же осень не за горами, а у вас Фомкин в губернаторы рвется.
— При чем тут это?
— При том, что ваш глава эти выборы продует, как пить дать. Вы сколько во втором туре президенту голосов дали? Двадцать процентов. Да маленько
приписали, по-моему.
— Так ведь глава еще весной говорил, будто индульгенцию получил.
— Конечно, получил, потому что никому неохота было в дополнение к Чечне еще и вашу Береговию заиметь. Между прочим, такие идейки не у одних вас проблескивают. В разной степени, правда, но в очень многих субъектах Федерации. Кому охота платить налоги Центру и ничего от Центра не получать. Промышленность встала, село еле дышит, половина народа с хлеба на квас перебивается, торгаши разоряются, банки лопаются…