Виктор Виткович
Григорий Ягдфельд
СКАЗКА СРЕДИ БЕЛА ДНЯ
Памяти Евгения Шварца
1
Есть ли на свете что-нибудь лучше утра 31 декабря! Когда всё впереди: и новогодняя ёлка, горящая разноцветными огнями, и подарки, которые тебя уже ждут, но ты не знаешь какие, и новогодние пироги впереди — румяные, пышные, выпеченные из самой белой муки, купленной в городе Ярославле по сорок шесть копеек за килограмм!
Ты просыпаешься в ещё не убранной к празднику деревенской избе, где против печи в зеркале — тусклом, с увядшими цветами за рамой — танцуют ржаво-красные языки пламени и из квашни, фыркая, всё в пузырях, лезет тесто, а мать летает по избе, то скребёт ложкой по дну кастрюли, то грохочет кочергой в русской печи, то в ступке сахар толчёт, то держит над огнём ощипанного гуся, поворачивая его так, что кожа гуся дымится, потрескивая, и всё это значит, что праздник приближается с каждым мгновением…
Как раз в такое утро, в такой избе и начались удивительные события, о которых мы расскажем. Они случились в деревне Неверково с учеником третьего класса Митей Бычковым.[1]
Утро было как утро. Митя проснулся в своей постели, открыл один глаз, лежал и думал — вставать или не вставать, когда кто-то постучал в окошко.
Митя вскочил и в одной рубашке подбежал к окну, покрытому ледяными узорами, багровыми от солнца. Ничего не было видно, только снежные цветы на стекле. Положив голову на подоконник, Митя заглянул в оттаявший мутный уголок стекла и увидел улицу, снег и ребят своего класса.
Схватив шубейку, Митя стрелой бросился к двери. Но мать успела его перехватить:
— Ты куда?
Заскулив, Митя опять подбежал к окну и посмотрел в глазок: катают снежных баб! Не попадая в штанины и рукава, Митя стремглав стал одеваться. Нахлобучив ушанку, он кинулся к двери.
Держа в одной руке кочергу, мать снова ловко схватила его:
— А мыться?
Митя знал, — маму не переспоришь. В отчаянии он стащил шубу. Минуты полторы, не спуская глаз с матери, он гремел умывальником, делая вид, что моется. И, вытерев сухое лицо, опять бросился к шубе.
— А молоко? — неумолимо спросила мать и налила из крынки в гранёный стакан тёплое молоко с пухлой коричневой пенкой.
Митя тяжело вздохнул, уселся на скамью, двумя пальцами вытащил пенку, бросил котёнку. Мальчик медленно пил и дышал в стакан. Взгляд его упал на календарь: остались два последних листочка! Отставив стакан, Митя подбежал к календарю, оторвал вчерашний день, прочёл на последнем листочке:
Долгота дня — 7 часов 6 минут.
Солнце всх. — 9.00, зх. — 16.06.
Вот тут-то Митя и вспомнил про часы! Про свои новенькие часы с нарисованными стрелками, которые показывали без пяти двенадцать! Их мама вчера купила ему в городе на базаре, и они пролежали всю ночь под подушкой. Митя подбежал к кровати, вытащил их, потом впрыгнул в валенки. Мать обмотала его длинным шарфом, завязала сзади узлом. И Митя выбежал из избы.
Снег хрустел и искрился под ногами. Над избами качались столбы дыма, всюду жарили и пекли. Тускло блестел серебристый плющ инея на бревенчатых стенах изб. А снег вокруг ещё не успели протоптать, он был пушист и толст.
Мальчишки катали баб. В кармане у Мити гремело: это прыгали его заветные сокровища в железной коробке от монпансье. Митя пробежал мимо колодца, который весь обледенел, покрылся сосульками и ледяными уступами.
— Гляньте, что мне мамка купила!
Прыгая на одной ноге, Митя начал хвастливо вертеть часики.
Вредный мальчишка Сашка Тимошкин взял часики и приложил к уху:
— Без пяти двенадцать? Немножко спешат!
Мальчики покатились со смеху.
— Отдавай, — сказал Митя и вырвал часы.
— Чего ржёте? — сказал Тимошкин голосом дяди Андрея, председателя сельсовета. — Эти часы ничего. Эти часы два раза в сутки показывают правильное время.
И все опять: «Ха-ха-ха…» Митя тяжело дышал от негодования.
— Много ты понимаешь, — сказал он и надел часы на руку. — Знаешь, какие это часы?
— Знаем, знаем! — закричали мальчишки. — Раз твои, — значит самые главные! Главнее нет!
![Сказка среди бела дня i_001.png](https://litlife.club/books/29678/read/images/i_001.png)
И все начали смеяться так, что на деревне залаяли собаки. Митя был один против всех. Губы его дрожали, в глазах стояли слёзы. Неожиданно для себя он сказал:
— Если эти часы остановить, — остановятся все часы на свете!
Ребята притихли, даже Тимошкин такого не ожидал.
— Остановятся? Как остановятся?!
— А вот так!..
Митя уже не мог удержаться, его понесло.
— …Все будильники остановятся, и все ходики, и школьные часы!
С состраданием посмотрев на Митю, Тимошкин покрутил пальцем около лба.
— И на башнях встанут часы?
— И на башнях, — заносчиво сказал Митя.
От вранья у него загорелись уши, и он взялся катать свою снежную бабу.
«Часики, а часики, — шептал он, — сделайтесь волшебные! Сделайтесь, пожалуйста, волшебные, ну, что вам стоит! Часики, а часики…» Он говорил с таким пылом, что не заметил, как его часики соскользнули с руки, упали в снег и он собственными руками закатал их в снежный ком.
А мальчишки продолжали приставать к Мите:
— И хронометр дяди Васи остановится? Да?.. И часы на вокзалах?.. И часы Главной палаты мер и весов, которые по звёздам?..
Если бы мальчики знали, что будет, они не смеялись бы. Но они не знали и смеялись.
— Ох и дурак! — сказал Тимошкин. — Ну и дурак!
Митя подскочил от обиды:
— А я вот возьму и остановлю время! И… И… — он не знал, что сказать дальше. — И новый год не наступит никогда! Вот вам!
Тимошкин вежливо осведомился:
— Значит, так и будет всегда старый год?
— Так и будет, — мстительно сказал Митя. — Старый год останется навсегда!
— Ладно, — добродушно сказал Тимошкин. — Пока ты ещё время не остановил, тащи морковку!
— И картошку, — добавил кто-то из ребят, сняв варежки и дуя на пальцы.
Митя помчался домой.
Заскочив в сени, он сунулся в ларь, набил карманы морковкой. Но тут в облаке пара из избы вышла мать, вытащила Митю за штанину из ларя и увела в избу.
— Катай тесто, — сказала она.
Митя жалобно пискнул; это не подействовало. Тогда, сняв шубу, он с тяжёлым вздохом начал скалкой катать тесто на доске, посыпанной мукой.
— Все ребята катают баб, — ворчал он, — а я катай тесто…
И вдруг увидел: на руке нет часов. Нет новеньких, маленьких часов на ремешке, с нарисованными стрелками, которые показывали без пяти двенадцать! Испустив жалобный крик, Митя начал рыться в квашне с тестом.
— Ты что делаешь? — закричала мать.
В отчаянии Митя бросился к ступке.
— Ты, наверное, их растолкла-а, — заревел он во весь голос.
— Что?
— Часы-ы…
— Сказился! — сказала мать и шлёпнула его.
Митя выскочил в сени, сунулся в ларь, стал рыться, искать: вверх полетели картофелины и морковки. Вышла мать и выпроводила его за дверь.
На улице, в последней надежде, Митя ещё раз пошарил в карманах, вытащил коробку из-под монпансье, открыл. Там было много сокровищ — копейка, уголёк и обрывок какого-то старинного заявления с печатью на сургуче, — но часов не было. Да они там и не могли быть. Размахнувшись, Митя со злостью швырнул коробку в снег: раз так, пусть всё пропадает!
1
В издании 1961 года главного героя зовут Митя Бычков, в то время как в издании 1997 года — Митя Коньков.