— Отступись!..
Товарищи нерешительно остановились.
— Стой, ребята! — неожиданно вмешался кок. — Мы его сейчас возьмем.
Он схватил с койки одеяло и, развернув его, накинул на голову Жиленко. От взмаха одеяла воздух в комнате закружился. Лампа замигала, вспыхивая красным светом, и угасла. Свалка продолжалась в темноте. В углу слышались тяжелые вздохи и шлепанье тумаков.
— Ты меня душишь!.. Отпусти!.. — хрипел задушенный голос.
— Разойдитесь, дьяволы! — топая ногами, визгливо кричал старшина.
Стонал раненный Сашка; на дворе бесновался ветер, стучал в окно, потрясал стены, подвывал в трубе. В темной комнате стоял такой шум, что когда вбежал запыхавшийся вахтенный телеграфист, его долго никто не слыхал.
— Аварийная депеша… Черти!.. Люди гибнут, а они тут с жира бесятся! Эй, жеребцы!.. Эй!.. — кричал он.
Наконец утих шум свалки. Загудели тревожно голоса:
— Что?.. Кто?.. Вызывают?.. Откуда?..
— Аварийная депеша!.. Мотористов нет в рубке!.. — крикнул вахтенный и выбежал из комнаты.
— Давайте свет!.. Приведите все в порядок… — распорядился старшина и направился к выходу.
— Ключи от аптеки в нижнем шкапу… Рану залейте иодом… — уже из коридора бросил он.
Но не успел старшина отойти от двери, как встретился с быстро бегущим телеграфистом.
— Ну, что? Зачем бежишь? — спросил нетерпеливо старшина……
Телеграфист, с трудом переводя дыхание, зачастил:
— Мотор пустили. Передатчик работает, но затухает… Что-то с антенной неладно… работать невозможно…
С минуту оба молчали.
— Невозможно?.. — переспросил старшина.
— Да…
— Как же быть?..
Телеграфист молчал.
— Вот, читай, — подал он старшине журнал вахтенной записи.
Вернулись в комнату. Подходя к свету, Старшина развернул журнал и быстро пробежал строчки депеши:
«Двадцатого декабря, парусно-моторная шхуна «Вега». Дрейфую на корги; гребной винт обломан, паруса порвало; грунт — камень; якоря не держат…» Дальше, местонахождение судна, повторение депеши. Затем — несвязные слова знаки и отчаянный призыв: «Спасите наши души!…»
Когда старшина кончил читать, жуткая тишина повисла в комнате. Сбившись в тесный кружок, хмуро стояли матросы.
— Близко другие суда есть? — спросил старшина вахтенного телеграфиста.
— Ледокол «ГС», по-моему, недалеко.
Старшина все больше волновался. Голос его обрывался, и зеленая бледность ползла по лицу.
Злился шторм. Стены домика вздрагивали, дрожала лампа; в ее неверном свете люди казались трясущимися в лихорадке.
— Надо исправить повреждение, — прервал тревожное молчание старшина. — Забирайте фонари, кидковый линь[18]), скобы и все необходимое для подъема на мачту… и айда за мной!..
В комнате, как подстреленные, заметались люди. Словно залетел порыв шторма и бешено закрутился, стесненный стенами. В минуту комната опустела. Жалобно скрипнув, захлопнулась дверь, и в коридоре, удаляясь, умолкли торопливые шаги…
Жиленко, закрученный в одеяло, лежал на полу.
«Чудаки, они думают, что я взбесился, — размышлял он. — Связали, как сумасшедшего, и бросили. Эх!..» — Ему сделалось душно. Заломленные назад руки отекали, воздух под одеялом становился горячим и тошнотным.
— Эй, дьяволы, развяжите… Задыхаюсь!.. — закричал он. Никто не отозвался. Крикнул сильнее. Все тихо кругом, слышно только, как гудит буря, потрясая станционный домик.
— Бросьте шутить, черти!.. Задохнусь!.. Молчат…
Жиленко решил сам освободиться от душной повязки. Подергал руками — сдается. Руки путаются в мягком одеяле, под локтями чувствуется узел. Крутясь с боку на бок и мотая головой, он освободил руки, быстро сбросил с головы повязку и облегченно вздохнул. Удивленными глазами окинул пустую комнату.
— Что такое?.. Где же все?.. — недоумевал Жилен ко.
Поднялся с пола, прошелся. Вдруг он почувствовал как бы уколы во всем теле. На него смотрел Сашка. Он лежал неподвижно.
«Как быть? — задал себе вопрос Жиленко. — Подойти к нему, извиниться — как-то неудобно. Страшно пройти мимо, — еще скажет: «трус!» Но где же товарищи? Почему никого нет в комнате? Странно»…
Косясь на Сашку, Жиленко осторожно проскользнул в двери и, когда очутился в коридоре, почувствовал облегчение. Украдкой взглянул из-за двери: раненый все так же неподвижно лежал и смотрел в одну точку.
«Уж не умер ли он?..» — пронеслось в голове. Взглянул пристальнее. Стало не по себе: не то совестно, не то жаль товарища. Решил вернуться и открыл дверь. Раненый зашевелился, издал ворчащий звук и скрипнул зубами. Словно холодной ладонью провели по спине Жиленко. Скрип зубов и ворчанье показались ему угрожающими, он невольно попятился, не спуская глаз с товарища. Потом повернулся и, словно спасаясь от погони, пустился бегом…
Жиленко выбежал на улицу. Дверь рвануло ветром, и в лицо ударило снежной крупой. С трудом удержался на ногах на обледеневшей площадке. Сквозь мутную ткань пурги прорывался свет, падавший из окна радиорубки. Жиленко направился к рубке. Сделав несколько шагов, он поскользнулся на углаженной штормами ледяной коре и полетел через край площадки.
В неглубоком овраге, куда скатился Жиленко, бешено крутилась снежная воронка. С трудом выбрался Жиленко из оврага. Припадая к земле, он пробирался ползком по обледенелой площадке.
Налетел новый порыв бури, подхватил его, как щепку, и Жиленко вмиг очутился среди товарищей, толпившихся вокруг мачты. На земле у основания мачты валялись спутанные снасти, рея воздушной сети, связки изоляторов и бронзовые канатики антенны.
— Оборвало? — спросил Жиленко товарищей, но его голос потонул в шуме бури. Товарищи возились, распутывая снасти, и не замечали Жиленко.
С мачты спускался человек. Жиленко узнал старшину. Приближаясь к земле, старшина стал быстрее перекладывать ноги, вооруженные железными скобами, потом скользнул вниз по стволу мачты. Двое товарищей быстро подбежали, отомкнули карабин пояса, и продрогший старшина спрятался от ветра за мачту.
— Обморозил пальцы, чорт возьми!.. — выругался он.
— Высоко был? — расспрашивали товарищи.
— Нет. С полустеньги[19]) свернулся, дальше не мог, руки шибко замерзли… Оттирайте…
Двое матросов набрали горсти снега и принялись растирать руки старшины.
Старшина пытался подняться на мачту для того, чтобы исправить повреждение антенны. Но почему так спешно потребовалось исправление?
Выбрав минуту затишья, Жиленко приблизился к товарищам, возившимся с тросом, и спросил:
— Почему сегодня, а не завтра?
Вместо ответа он услышал крепкое ругательство, и кто-то из товарищей, сунув ему в руки конец троса, крикнул:
— Тяни!
Жиленко взялся за трос.
— Давно бы так! Там люди минутами жизнь считают, а он тут — почему да отчего!..
Один за другим матросы безуспешно пытались влезть на мачту. Старшина поднимался во второй раз, но не добрался до верха, спустился и, свалившись на землю, хрипел:
— Больше не могу… Духу нет…
Жиленко подбежал к нему и, наклонившись к самому уху, крикнул:
— Давай скобы и пояс. Я полезу!..
Жиленко прихватил себя кожаным поясом к мачте и стал взбираться. Уже на ходу товарищи набросили ему на шею тюк тонкого линя.
Быстро перекладывая скобы, Жиленко взбирался по мачте. Но чем выше он поднимался, тем затрудненнее становились движения. Железные скобы казались тяжелыми гирями. С подветренной стороны мачта обледенела. Стальная насечка пояса скользила по налету; приходилось держаться на руках. Бешено-хлестала по лицу снежная крупа.
Когда Жиленко добрался до третьего крепления вант, где нужно было переложить пояс, руки отказались повиноваться. В воздухе крутились снежные вихри. Мачта гудела, дрожала и качалась. Жиленко казалось, что он взбирается бесконечно долго. С каждым порывом ветра воздух словно пропадал, к горлу подкатывался ком, в висках стучало, и, крепко прижимаясь лицом к мачте, Жиленко жадно хватал губами воздух.