Прогулка в начале декабря 1828 года.
От морозов грязь окаменела, и копыта звучно постукивали. Но снега не было, поля лежали продрогшие, пустые, молчаливые.
Как устал он от светской суеты! Он делался в светском обществе уязвлённым, заносчивым, непокладистым.
Как-то, подходя к Елизавете Михайловне Хитрово, беседовавшей посредине зала с секретарём французского посольства Лагрене[397], он явственно услышал его слова:
— Прогоните его.
Кровь бросилась ему в лицо. Он тотчас удалился и спал плохо, а утром из трактира Демута послал свою коляску и кучера с запиской к знакомому офицеру лейб-гвардии Уланского полка Николаю Васильевичу Путяте[398] — другу Баратынского по совместной службе в Финляндии. Он просил Путяту передать его вызов. Но всё оказалось недоразумением, просто он ослышался... Он готов был дать отпор каждому!..
А его бешеный, утомительный, истощающий роман с Агафьей Закревской — не менее истощающий, чем частые посещения известного заведения Софьи Астафьевны[399]!
Баратынский одно из лучших своих стихотворений посвятил этой Закревской:
Но что, собственно, такого особенного успела она прознать и прочувствовать? Эта рослая, красивая женщина просто меняла любовников или имела сразу нескольких. Свет не требует нравственности, но требует приличий... Она не желала соблюдать приличия, и её вызов свету сделался скандальным. Он начал было в Петербурге повесть о светских нравах на манер «L’homme du monde»[400] французского писателя Ансело...
Впрочем, и усадебная жизнь давала материал не менее обильный, чем столичная.
В Павловском, в пяти вёрстах от Малинников, жил Павел Иванович Вульф[401] — невысокий человек, сильно облысевший, с изрядным животиком; в нём было много благодушия и доброты, особенно когда он улыбался, показывая испорченные зубы и собирая вокруг глаз морщиню!.
Дорога в Павловское шла берегом реки, через поля, рощицы, спускалась к пруду, поднималась на глинистый косогор, с которого и открывался хуторок — скромная барская усадьба и с полдюжины дворов — тихий уголок, затерявшийся среди изгородей и садов.
А Берново, в двух вёрстах за Павловским, принадлежало другому помещику, Ивану Ивановичу Вульфу, — жестокому крепостнику, худощавому, с большим зобом и втянутыми щеками.
Барский дом здесь был каменный, двухэтажный, с флигелями, мезонином и террасой, украшен пилястрами и наличниками на окнах. Перед домом расходились аллеи парка, со двора выстроились амбары, сараи, конюшни и погреба. Семья жила тут же, но не в помещичьем доме, а в деревянном срубе на краю деревни. В самом доме Иван Иванович держал гарем из крепостных девушек.
Да, Россия — всё ещё страна Скотининых и Простаковых. Какое же неоглядное, ещё не вспаханное поле для русского писателя!
Вдруг Пушкин собрался в Москву, несмотря на уговоры Прасковьи Александровны, мольбы Аннет Вульф и дружеские советы Алексея Вульфа, зачисленного в армейскую службу и приехавшего проститься с семьёй.
Нет, нужно подумать о своей судьбе. Влюблённость постоянно нужна для творчества, но, чтобы жить, нужны дом, очаг. И он желал увидеться с Екатериной Ушаковой.
LIII
Однако в Москве случилось нечто непредвиденное. Граф Американец-Толстой, навестив его в одной из захудалых московских гостиниц, между прочим сказал:
— Если уж ты так хочешь жениться, я познакомлю тебя с девочкой чудной красоты. Она наверняка сведёт тебя с ума. Я с её семьёй знаком издавна...
Через пару дней отправились на Тверской бульвар. Там в небольшом, нарядном особнячке известный всей Москве учитель танцев Иогель[402] давал бал.
Поднялись по лестнице. В зале народу было множество. Громко играл оркестр. У стен толпились родственники, гости, знакомые, а посредине танцевали ученики и ученицы.
Иогель — маленький, одетый по-старинному в кафтан, кюлоты и высокие башмаки — легко скользил по навощённому полу, он всех приветствовал, всем улыбался, успевая отдавать распоряжения оркестрантам и руководить танцами.
Девочки разного возраста, но очень молодые, шурша платьями, сшитыми специально ради бала, воздушными, нарядными, кружились, приседали, грациозно протягивали руки или отступали мелким шажком.
— Где же?
— Слева, в углу!
И он увидел высокую девочку с золотым обручем в волосах, с белым, несколько удлинённым лицом, поражавшим непонятной тонкостью и правильностью черт, которые неясно как складывались в необычную, разительную красоту. На девочку смотрели. Стыдясь внимания, своего высокого роста, она вела себя скованно и, будто стараясь от всех отвернуться, держала голову несколько набок.
— Ну? — спросил Американец. Пушкин не ответил. Посмотрев на выражение его лица, Американец рассмеялся. — Рекомендую: семейство Гончаровых[403]. Это Натали, дочь Николая Афанасьевича Гончарова и Натальи Ивановны, урождённой Загряжской. Отец, впрочем, душевно болен, находится под опекой, и всем домом заправляет сама Наталья Ивановна. Вон она, у стены...
Пушкин увидел ещё не старую, даже красивую женщину.
— Бог мой... Сколько же Натали лет?
— Только-только минуло шестнадцать. Какова? И лишь недавно надела длинное платье... Что ж, буду просить, чтоб тебя приняли в доме.
Пушкин растерянно молчал.
Но Американец хорошо читал в душе своего приятеля: у того чувства достигали такой силы, что причиняли ему уже физическое страдание. И сейчас на лице Пушкина выразилось страдание! Перед совершенством и красотой он был беззащитен.
...Началось нечто странное. Будто спасаясь, он умчался в карете, поставленной на сани, по зимнему пути назад в Малинники, к Анне, Зизи, Алине, Нетти, Кате, Маше — к молодому, безобидному, весёлому хороводу... Но ему и здесь удалось усидеть лишь несколько дней. И снова карета, дорога, станции, ночёвки, трапезы на ходу — и вот он уже в Петербурге, в своём номере Демутова трактира.
LIV
С Дельвигом побывал он в гостях у Греча. Знаменитый издатель и автор «Русской грамматики» в добротном доме занимал целый этаж — анфиладу из зала, кабинета-библиотеки, жилых комнат, рабочего кабинета и птичьего садка. «Четверга» Греча — журфиксы — пользовались популярностью.
Но Пушкин и Дельвиг приглашены были к обеду.
Греч встретил их по-домашнему — в зелёной куртке и бархатных туфлях — учтивый, благожелательный, при этом хитро поглядывающий на гостей поверх громадных очков.
Булгарин был здесь. Он был возбуждён и явно не в духе. Он то раскатисто хохотал, то, по-бычьи пригнув голову, поглядывал на всех таращившимися глазами, то отрывисто, торопливо говорил — задыхаясь, повторяясь... Не мог же он рассказать, что произошло: утром его вызывал Бенкендорф, и кричал, и топал ногами, и называл собакой за заметку в «Северной пчеле», в словах которой о непостоянстве и ветрености петербургской погоды ему померещился либеральный намёк. И вышел он из кабинета шефа жандармов униженный и несчастный.
Теперь, поглядывая на Пушкина и Дельвига, Булгарин думал со злобой: «Господа, значит, желаете прожить чистенькими, значит, желаете загребать деньга, не пачкая ручек? Нет уж, не выйдет это у вас, господа».
397
Лагрене Теодос-Марие Мельхиор Жозеф де (1800—1862) — секретарь французского посольства в Петербурге в 1823—1825 и 1828—1834 гг., петербургский знакомый Пушкина.
398
Путята Николай Васильевич (1802 — 1877) — офицер, литератор, впоследствии председатель Московского общества любителей российской словесности.
399
Софья Остафьевна (Астафьевна, Евстафьевна) — содержательница известного в начале XIX в. увеселительного заведения в Петербурге.
400
Светский человек (фр.).
401
Вульфы — Павел Иванович (1775 — 1858) — участник Отечественной войны 1812 г., отставной подпоручик с 1797 г., деверь П. А. Осиповой-Вульф, владелец с. Павловского Старицкого уезда Тверской губ.; Иван Иванович (1776—1860) — отставной поручик, деверь П. А. Осиповой-Вульф, владелец с. Берново Старицкого уезда Тверской губ.
402
Иогель Петр Андреевич (1768—1855) — московский танцмейстер, учитель танцев в Московском университете, устроитель балов.
403
Гончаровы — Афанасий Николаевич (ок. 1760—1832) — дед Н. Н. Гончаровой, в замужестве Пушкиной, внук основателя полотняных заводов в Медынском уезде Калужской губ.; Николай Афанасьевич (1787—1861) — отец Н. Н. Гончаровой, владелец Полотняного Завода; Наталья Ивановна (1785—1848) — мать Н. Н. Гончаровой; Екатерина (1809—1843), Александра (1811 — 1891) и Наталья (1812—1863) — их дочери.