Есть минуты, в которые говорят откровенно.
— Видите ли, — сказала Маша, — это отец выдал меня замуж. Мой муж старше меня на двадцать лет — какая же могла быть у нас душевная близость? Однако он герой войны. И я видела его в крепости, в кандалах — он лишён титула, состояния, гражданских прав... Я разделяю его судьбу. — Какую-то боль прочитала она в его глазах и, желая утешить, добавила: — Но ведь вы влюблены во всех хорошеньких... Буквально во всех.
— О нет, вы ошибаетесь! — воскликнул он. — У вас совсем ложное представление обо мне! — Теперь она действительно причинила ему боль.
Нужно было изменить направление разговора. Она сказала:
— О воззрениях мужа многие говорили: безумие, бред!.. Пусть так! Но он любит Россию, он добровольно положил голову на плаху. И я с ним. — Глаза её широко раскрылись и смотрели куда-то в пространство.
Ах, он всегда знал, что она необыкновенное существо!
Вошла Зинаида Волконская.
— Venito con me[329], присоединяйтесь к обществу, — сказала она. — Сейчас будет хор из «Танкреда».
Вместе вышли в залу.
XXII
Не без робости барон Антон Антонович Дельвиг пересёк двор, отгороженный от набережной Мойки железной, украшенной венками решёткой. Длинное безликое одноэтажное здание выступами по краям будто охватывало всякого, кто сюда ступал, и грозило обратно не выпустить.
Барона привело сюда важное дело. Надлежало составить в III Отделение — для одобрения или исправления — несколько рукописей его друга, Александра Пушкина.
Дельвиг миновал жандармов в прихожей, скинул на руки швейцару тяжёлую шубу и, поправив очки с большими стёклами, поднялся по ступеням в длинный казённый коридор. Он вышел в приёмную; за столом сидел дежурный офицер.
— Могу я видеть его превосходительство Александра Христофоровича? — опять поправляя очки, негромко, очень вежливо спросил Дельвиг.
Всё же он был рыхлый, нездоровый человек: лишь путь от кареты да по ступенькам и по коридору вызвал у него одышку.
— Могу ли я... — Он вытер со лба капли пота.
— Вам что, приказано было явиться? Нет? Тогда не знаю. Генерал у себя... Фамилия, звание...
Офицер скрылся за дверью, потом вернулся и кивнул головой.
В большом, холодном кабинете, за столом с аккуратно разложенными стопками папок сидел генерал с пышными эполетами, аксельбантами, лентой и множеством орденов. Голова его с облысевшим лбом склонилась над бумагами. Голову генерал не поднял, сесть не предложил, и Дельвиг стоял, прижимая к груди и полному животу конверт из плотной бумаги.
— Слушаю, — сказал Бенкендорф, всё не поднимая головы.
— Ваше превосходительство, — начал Дельвиг, — известный вам поэт Александр Сергеевич Пушкин, находясь в Москве и не имея возможности лично к вам явиться, что он почёл бы за честь, просил меня, давнего его друга, представить на ваше усмотрение несколько его творений: поэму «Цыганы», два отрывка из «Евгения Онегина» и...
Бенкендорф поднял голову, и Дельвиг осёкся. Лицо генерала с короткими усами, узкими баками и лениво-бесцветными глазами выражало явное неудовольствие.
— Сударь, — сказал Бенкендорф, — как должен я всё это понимать? Я, сударь, вовсе не имею чести вас знать.
— Барон Антон Антонович Дельвиг, коллежский асессор, — поспешил представиться Антон Антонович.
Выражение неудовольствия на лице Бенкендорфа стало ещё явственнее.
— Барон, — он прихлопнул ладонью оттопырившуюся страницу в папке, — разрешите пояснить вам, что мои сношения с господином Пушкиным основаны на высочайшем соизволении, и я не могу скрыть удивления, что он решился избрать между нами посредника. — Бенкендорф повысил голос, и Дельвиг совсем оробел. — К тому же человека вовсе мне незнакомого!
Капли пота опять выступили у Дельвига на лбу, но он не посмел их вытереть.
— Я слушаю, ваше превосходительство. — Это должно было показать его благонадёжность. — Я женат... — Это могло доказывать его благонамеренность. — Но, ваше превосходительство, мой друг... Александр Сергеевич Пушкин... убедительно просил... ваше превосходительство...
Бенкендорф вгляделся в его лицо и с удовлетворением откинулся к спинке стула. Он увидел страх. Так и должно быть! В России писатели обязаны испытывать страх, иначе oral начнут писать Бог знает что, Бог знает о чём. Одни проникнутся антиправительственным духом, у других появятся вредные мечты о самых разных материях... Либерализм минувшего царствования привёл к 14 декабря. Этого больше не повторится!
Бенкендорф смягчился.
— Хорошо, барон, оставьте конверт. Мне приятно было свести с вами знакомство.
— Извольте, ваше превосходительство. — Дельвиг уже пятился к дверям. — Владимирская улица, близ Коммерческого училища, в доме купца Кувшинникова...
Он вышел из кабинета с тем чувством облегчения, с каким узники выходят на свободу из крепости.
Бенкендорф поднял колокольчик.
— Булгарину, — сказал он дежурному офицеру, указывая на конверт. — И чтобы без промедления...
На следующий день на его столе лежал отзыв: «В «Цыганах» хотя говорится о свободе и вольности, или, лучше сказать, хотя в сей пьесе упоминаются сии слова, но это не стремление к воспламенению умов, не политическая свобода... Без всякого сомнения, сколь ни будет хорошо описана цыганская жизнь... никто не бросит своего и не променяет жизнь городскую на цыганскую.
Ночной разговор Татьяны с няней, письмо Татьяны, а также стихотворение К*** ничего не заключают, что могло бы возбудить малейшую тень двусмыслия.
19 октября — заглавные буквы друзей — лишние. Также вовсе не нужно говорить о своей опале, о несчастьях, когда автор не был в оном, но был милостиво и отечески оштрафован...»
Всё же Фаддей Венедиктович Булгарин был благородный человек. Он понимал и ценил гений Пушкина и просто так, без веских причин топтать его не стал бы.
XXIII
Вдруг в феврале наступила оттепель. Да какая! Снег побурел, осел, закапало с крыш — и вот уже брызги и комья грязи летят веером из-под колёс карет. Полозья санок заскребли по оголившимся мостовым.
Весна. Высокое белёсое небо. Дыхание пробуждающейся природы.
Возрождение уснувших на зиму надежд.
Обманутые ранним теплом, взволнованно кружились стаи ворон и галок.
Нельзя больше так жить!.. Балы, торжества, чествования, терпкие слова... Разгул, попойки, картёжный азарт, бесконечные вереницы знакомых, нескончаемые и бессмысленные литературные прения. Месяцы он в Москве — и ничего не создал! И дома, столь очевидно необходимого для покойного труда, увы, не создал тоже...
С семьёй Ушаковых[330] его познакомил Соболевский, его чичероне по Москве. Впрочем, почему Соболевский? Почему не Василий Львович, которого знала вся Москва и которому время от времени делала визиты вся Москва и в том числе статский советник Николай Васильевич Ушаков с супругой Софьей Андреевной? Им и представил Василий Львович своего знаменитого племянника.
— Александр Сергеевич! — тотчас послышались восклицания. — К нам в дом! Для вас, Александр Сергеевич, дом открыт в любой день и час! Александр Сергеевич, нет вашей строки, которую бы в нашем доме не знали наизусть, и не только мы сами, но и наши две дочери...
Их дом был на окраине Москвы — на Средней Пресне. Здесь, в узких, немощёных переулках, вечерами царило пугающее безлюдье и темнота. Редкие фонари бросали немощный свет на покосившиеся заборы, на каменные тумбы у наглухо закрытых ворот. Неподалёку, до стен Новинского монастыря, тянулся пустырь. Торопливые прохожие спешили укрыться в домах. Тишину нарушала брань кучера, понуждающего лошадей тащить коляску через ямы и колдобины...
329
Присоединяйтесь ко мне (ит.).
330
Ушаковы — Николай Васильевич (ум. в 1844 г.) — чиновник Комиссии для строений с 1821 г., помещик Калязинского уезда Тверской губ., статский советник; Софья Андреевна (ум. не ранее 1845 г.) — его жена; Екатерина (1809—1872) и Елизавета (1810— 1872) — их дочери, московские знакомые Пушкина.