Его жена, приблизившись, сделала ему знак замолчать. Он извинился и отошел. Жюльен, заинтригованный, наклонился к м-ль Декормон.
— А что случилось с бедным господином де Жуаньи? Он что, вдруг взял и умер?
— Я думала, вы знаете. Господин де Жуаньи застрелился, — ответила м-ль Декормон, отводя глаза.
Если бы в этот момент не подоспел Депен, на вид более озабоченный, чем обычно, Жюльен, может, и увидел бы в этом дурное предзнаменование. Но тот отвел его в сторону и поделился своим беспокойством по поводу слишком затянувшейся беседы гостя с прокурором.
— Не хватало еще, чтобы этот тип утомил его! — воскликнул он.
Жюльен отправился выручать гостя и напрочь забыл о печальной судьбе своего предшественника во дворце Саррокка. Он был слишком возбужден вечером и чувством торжества при виде довольного гостя, чтобы поддаваться темным мыслям по поводу событий пятнадцатилетней давности.
После ужина, удавшегося на славу, гость произнес тост. Он заговорил об Н. и Франции, назвал тех, кого знал здесь некогда, поблагодарил за гостеприимство. Затем упомянул о завтрашнем дне, который будет для него возвратом к источникам, похвалил консула, так великолепно организовавшего как этот вечер, так и весь его визит. Раздались аплодисменты, в какой-то мере относящиеся и к Жюльену, тот покраснел, как ребенок.
Чуть позднее, когда приглашенные рассеялись по гостиным, гость подозвал Жюльена к себе. Префект, сидящий с ним, поднялся. Премьер ударился в один из тех замечательных монологов, секрет которых хранил про себя и которые заставляли его приверженцев говорить, что он прежде всего писатель, а уж потом государственный муж. В непревзойденных по лаконичности выражениях он поведал, что в иные минуты жизни испытывал необходимость вновь погрузиться в атмосферу строгой и величавой красоты этого города, который любил больше всех других на свете. По его мнению, Н. еще в большей степени, чем Флоренция, был городом, которым нелегко овладеть, но уж если тебе это удалось, если ты постиг его тайну — город сам овладевает тобой.
— Видите ли, господин консул, всякий раз, возвращаясь в Н., я не только поднимаюсь к истокам своей юности, но и обретаю самого себя той поры. Я не говорю о юности тела или лица, которую так великолепно умеют сохранять н-ские женщины, я говорю о юности духа.
Всякий раз, обращаясь к Жюльену, гость непременно величал его «господином консулом».
— А заметили вы, как мужчины этого города вплоть до возраста, в котором столь кие из нас уже превращаются в слабоумные развалины, умеют сохранять остроту суждения, трезвость ума, способность придумывать и воображать? — продолжал он, указывая на окружающих.
Жюльен понял, что государственный муж только что открыл ему один из секретов н-ской жизни, в которую он сам так естественно влился. Если он своим умом дошел до того, что каждая из дам, у которых он был принят, сохраняла красоту и достоинство до тех лет, когда другие превращаются в старух, то теперь впервые отдавал себе отчет, что их мужья под маской старцев, от которой они не открещивались, сохраняли ясный и обновляющийся ум Джорджо Амири, проявляющийся в его речах, Рихарда Фалька, сквозящий в его сочинениях. Все, от слепого маркиза Яннинга, описывающего сады, которые он видел глазами жены, вплоть до набожного маркиза Берио, доктора теологических наук и автора справочника по догмату о непорочном зачатии, трудились, читали, писали в такие годы, когда большинство довольствуется отдыхом на пенсии или в лучшем случае перечитывает книги. Таковы князь Жан, ставящий пьесы, тот же Валерио (правда, еще сравнительно молодой), так глубоко анализирующий грех и гордыню Магдалины, жестокость Юдифи, развращенность Саломеи в произведениях величайших мастеров Возрождения. Особенно взволновало Жюльена то, что открыл ему на это глаза сам глава французского правительства именно этим вечером во дворце Саррокка, то есть там, где Жюльен был у себя. У него возникло ощущение, что перед ним открываются новые горизонты.
К ним подошла дама, то ли маркиза Яннинг, то ли Жеронима де Нюйтер, гость сделал ему дружеский знак, Жюльен встал; вечер продолжался до часу ночи. Когда все разъехались, почетный гость скрылся в «кардинальских покоях», а его свита разошлась по отелям; Жюльен вышел на улицу. Закурив, он обнаружил, что, несмотря на службу безопасности, дежурившую возле консульств под балконом с атлантами маячит все та же проститутка. Она подмигнула Жюльену, Теперь он знал почти каждого в Н. и отвечал ей тем же. Заворачивая на улицу Лилии, он увидел, что окна галереи живописи во дворце Грегорио освещены. За одним из окон прошла тень. Жюльен отбросил сигарету и ускорил шаг, почувствовав, что он устал; когда он был маленьким, подобная усталость называлась хорошей.
Успех первого дня пребывания высокого гостя в Н. затмил инцидент с поэтом-молчальником. А вот история с обедом второго дня была уже чуть ли не дипломатическим просчетом. Это был первый сбой в столь удачно складывающихся делах Жюльена Винера в Н.
На первую половину дня было намечено посещение кладбища Сан-Роман, где покоились французские офицеры, погибшие во время войны, и церкви при нем. Оттуда на следующий день после своего приезда смотрел Жюльен на занесенный снегом Н. Туристов попросили уйти; великолепный мраморный фасад церкви отражал солнечные лучи. В ее тени стоял простой крест с именами погибших французов. Жюльен не обратил внимания на то, что среди имен значился родственник гостя; тот возложил на гранитный постамент веточку мимозы. Затем сделал несколько шагов к другой могиле, над которой возвышалась статуя — женщина с лилией в руках. Несколько веток мимозы оставил он и здесь, где покоилась поэтесса, непревзойденная в воспевании красоты Н. в преддверии весны. Жюльен увидел, как по щеке государственного деятеля скатилась слеза. Розелина Текю загородила дорогу фотографам, которые намеревались приблизиться.
— Пусть побудет один, он среди своих.
Слова эти прокатились по рядам, и каждый сделал шаг назад.
В церкви глава правительства на короткий миг погрузился в молитву перед большим деревянным распятием; молва гласила, будто с началом каждого нового века 1 января оно истекает настоящей кровью. За крестом стоял маркиз Берио, похожий на дьякона, прислуживающего священнику. На половину двенадцатого было назначено вручение степени honoris causa[69] в ректорате университета: гостю ненавязчиво дали понять, что нужно спешить. Среди пяти профессоров президиума во дворце Винклер, где проходила церемония, Жюльен видел лишь Валерио; тот держался с большим достоинством. Валерио произнес короткую речь, в которой говорилось о связях его города с гостем из Франции, но еще больше — о связях с ним его собственной семьи за последние десятилетия. Не менее взволнованным было ответное слово соискателя; затем приглашенные на обед к г-же Шёнберг отправились на виллу Пиреус, расположенную на холме как раз напротив церкви Сан Роман. Не прошло и полутора часов, как все вернулись в консульство в состоянии чрезвычайного возбуждения.
Жюльен не сразу понял, что произошло. Гость удалился в свои покои, Депен ходил взад-вперед и метал громы и молнии, а квадратная коротышка Розелина придумывала первое, что приходило в голову, чтобы удовлетворить любопытство журналистов, которых это скорое возвращение застало врасплох. Но скрыть правду от консула не могли. Впрочем, новость распространилась очень скоро; на вилле Пиреус гость наткнулся на запертые ворота. Несколько настойчивых звонков в конце концов вынудили недовольного привратника открыть ворота сада.
Как ни странно, Лионелла Шёнберг была дома. Она попросила извинения за легкое недоразумение, но взгляд высокого гостя уже подернулся тусклой пленкой, что указывало у него на недовольство. Несколько лиц из свиты прошли в гостиные, где, к своему удивлению, никого больше не обнаружили.
— Так мы сможем спокойно поговорить, — только и сказала г-жа Шёнберг.
69
«За заслуги» (лат.) — ученая степень, присуждаемая за научные заслуги без защиты диссертации. fc-