Голос Валерио зазвучал глухо, когда он произнес вслух то, что Жюльену пришло однажды в голову:
— А впрочем, какое тебе дело до самого аквариума, ты ведь здесь как рыба в воде!
В голосе Валерио Жюльену послышалась мрачная ирония. Тот уже довольно сильно нагрузился. Пальцы Мод сжали его запястье.
— Что тут особенного, — попыталась она успокоить его. — Жюльен наблюдает за нами, как за необычными рыбками, что плавают по кругу в банке с водой. Это его забавляет.
— Ты думаешь? Да ни за чем он не наблюдает! У него одно на уме: самому стать рыбой. А может, рыбой-котом. Или рыбой-тигром, если б такие водились в нашем умеренном климате.
Жюльен собирался ответить, но Валерио высвободил руку и накрыл ею руку Жюльена.
— Знаешь, если я и говорю все это, то только потому, что просто завидую тебе! У меня самого часто ощущение, что я рыба-кот, выпрыгнувшая из аквариума и извивающаяся по ту сторону стекла.
Когда Жюльен прощался с ними, объяснив, что завтра ему рано вставать, так как приезжает Анна, Валерио заставил его пообещать, что один из вечеров они проведут вчетвером.
Поезд запаздывал на два часа. Ночью Жюльен мечтал о встрече с Анной, и это показалось ему добрым предзнаменованием. На вокзал он отправился, волнуясь. Ему нравился в Анне вкус к наблюдению за людьми и предметами, любопытство и даже веселый, почти насмешливый вид, который она приняла, когда он заговорил при ней о превратностях карьеры, об усталости и тоске.
— До пятидесяти все это не так серьезно, а вам ведь только сорок восемь, в запасе еще два года. Через два года можно начинать беспокоиться, — пошутила она.
Он понимал, что она мило посмеивается над ним, но вспоминать об этом было приятно. Слишком безупречное спокойствие Марии Терезы, которая менялась лишь в минуты страсти, иногда надоедало ему; чтобы не видеться с ней несколько дней, он придумал предлог, о котором только и можно было сказать, что он не слишком благовидный.
В ожидании опаздывающего поезда Жюльен вышел из здания вокзала. Идти с букетом в руках было как-то неловко. Он ступил на огромную автостоянку. Потом — в это время дня туристов было немного — направился к большому крытому рынку Сан-Флоренте. Там в ноздри ему ударил запах фруктов, сыров, пряностей. Толстые торговки зазывали покупателей, растягивая слова на южный манер; всё, даже пресные запахи молочных продуктов, опьяняюще действовало на него. Ни туристов, ни светских людей, среди которых он, по мнению Валерио, был как рыба в воде, — только те, кто жил в тени дворцов, живой, говорливый народ южной крови; он подумал, что Анне наверняка понравится здесь. Но он почему-то стал меньше думать о ней. Проходя мимо переполненной помойки, он избавился от букета.
А потом ноги сами понесли его к любимой церкви Санта Мария делла Паче. Там служили мессу. Он сел. На смену рыночным запахам пришел не менее пьянящий запах свечей и ладана. Женский голос, которому вторил тенор, выводил Libera me[58]. Жюльен догадался, что это заупокойная служба, хотя в церкви почти никого не было. Фрески хора, которые он видел издали, были ярко освещены. Когда заупокойная кончилась, он заметил, что священнику прислуживал высокий тощий старик, в котором он узнал маркиза Берио. Жюльену говорили, что тот состоит в светском братстве, оказывающем последнюю помощь умирающим. Раньше, совершая обрядовые действия, члены этого братства надевали маску кающегося грешника и несли тяжелый крест. Маркиз Берио был в сером плаще с серебряным крестом. Он прошел, не поднимая глаз, мимо Жюльена, сидевшего в первом ряду. Жюльен решил походить по церкви, и, поскольку дверь ризницы, куда он часто заглядывал полюбоваться прекрасным распятием из раскрашенного дерева, была приоткрыта, он вошел туда. Там продавали сувениры, четки и открытки. Маркиз Берио оживленно беседовал со священником в присутствии пожилой дамы с белыми цветами. Все трое повернули к Жюльену головы, но маркиз не узнал тут же ретировавшегося консула. У него было приятное ощущение, что он еще чуть-чуть проник в тайны города.
Увлекшись разглядыванием потрясающих фресок, он забыл об Анне: поезд прибывал через несколько минут. Он бросился на вокзал в плохом расположении духа: было неприятно прерывать прогулку. Когда поезд подошел к перрону и Анна вышла, он подумал, о чем, собственно, ему с ней говорить. Приезд девушки в Н. превратился в сплошное недоразумение, из которого они оба вышли с чувством облегчения.
В воскресенье вечером они ужинали у Мод. Она жила на последнем этаже дворца рядом с дворцом Данини; вид, открывающийся на город с ее балкона, был почти таким же, что и из окна Лючии Валантен. Жюльен изображал веселье, хотя присутствие Анны тяготило его. Валерио, наоборот, был в тот вечер в прекрасном настроении: перед тем как прийти к Мод, он набрался и вел себя крайне непринужденно, например стал в шутку ухаживать за Анной. Видя, что Валерио отпустили страхи, часто терзавшие его, Мод, казалось, почти успокоилась. Пока Валерио в состоянии нарастающего возбуждения рассказывал Анне о своих изысканиях и об униженных женщинах, чей страдальческий и одновременно яркий след в истории живописи занимал его, Мод улыбалась Жюльену, беря его в свидетели доброго расположения духа их общего друга.
— В сущности, Возрождение меня угнетает: излишняя красота, излишняя уверенность в своей силе. Даже Анджелико[59] и тот при всем своем смирении празднует победу. Он верит. Гораздо больше меня трогает маньеризм с его неуверенностью, потребностью преодолеть условные символы веры, чтобы одурманить с помощью видимостей, которые он для себя придумывает. Вы должны побывать у меня. Я покажу вам коллекцию, собранную до меня поколениями Грегорио; это единственное из обременительного наследства, на что я претендую сполна!
Жюльену пришло в голову, что Валерио так ни разу и не пригласил его не то что во дворец Грегорио, но даже просто к себе. До сих пор он этому не удивлялся, что само по себе уже было удивительно. К тому же слишком благостный настрой друга внезапно рассердил Жюльена. Не долго думая, он бросил:
— Так пошли сейчас.
— Почему бы и нет? — ни секунды не раздумывая, ответил Валерио.
Мод тут же забеспокоилась. Возбуждение Валерио нарастало, и Жюльену подумалось, что в веселости друга есть нечто искусственное. Часов в одиннадцать вечера они вышли из квартиры Мод и пошли по мосту Святого Креста. Под ними чернели воды реки. На мосту пьяные иностранцы забавлялись тем, что, как мяч, бросали друг другу сумку смеющейся девицы. Вскоре они поравнялись с дворцом Саррокка, где одиноко светилось окно г-на Бужю. Дворец Грегорио был целиком погружен во тьму.
Валерио достал из кармана ключ, не менее старинный, чем сам дворец; размеры ключа, скрип, производимый им в замке, — во всем этом было нечто театральное и неестественное, как и в веселости Валерио, которая, впрочем, проходила.
Войдя во дворец, Валерио приложил палец к губам, призывая к тишине. Затем нащупал выключатель. Казалось, он плохо ориентируется здесь. Когда слабый свет электрической лампочки осветил наконец огромный, вымощенный плитами вестибюль, Жюльен, к своему удивлению, обнаружил, что здесь собраны в беспорядке большинство статуй антиквара Масканиуса, ранее загромождавших целый этаж дворца Саррокка. Валерио повел друзей к величественной лестнице в левом углу вестибюля.
Поднявшись на следующей этаж, они оказались перед дверью, также запертой на ключ. Когда Валерио совладал и с ней, они вступили в галерею, где в начале XVII века разместилась коллекция рода Грегорио, одна из самых знаменитых в Н. Жюльен не раз по ночам видел за окнами этого длинного зала силуэт, который он принимал за силуэт своего друга.
Валерио не стал включать свет. Возможно, он хотел сыграть на эффекте неожиданности, возникающем при виде картин, одна за другой выступающих из темноты в неровном свете огромного фонаря, который он поставил на scagliola[60]. Основную часть коллекции составляли маньеристские и барочные полотна. Джорджо Амири собирал подобные вещи из желания бросить вызов, Валерио Грегорио хранил их в согласии с семейной традицией. Но оба отвергали ренессансное равновесие, выражавшее суть царящего в Н. порядка.